Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур Страница 22

Я сидел рядом. В груди — тишина и крик одновременно. В голове — хаос.

Она дышала часто, губы побелели, пальцы цеплялись за край покрывала. И вдруг я заметил — несмотря на боль, несмотря на кровь, в её взгляде есть то, что убивает меня медленнее, чем любое лезвие. Ненависть. И страх. Но глубже… глубже ещё что-то.

И я понял: если она останется здесь, сгорит. Я сожгу её. Моя тётя доведёт её до могилы. Али́я вцепится зубами и когтями, но уничтожит.

Ребёнок…

Это слово снова и снова звенело в голове. Ребёнок, которого я, возможно, впервые в жизни хочу. Но этот ребёнок обречён, если я не решусь.

Я смотрел на её лицо, и внутри меня впервые зародилась мысль, от которой бросило в холод:

"Я должен её отпустить."

Не защитить. Не удержать. А именно — отпустить.

Но как? Я знаю этот дом, знаю свою семью, знаю их глаза. Они не позволят мне просто забрать её и сказать «она свободна». Они сожрут её живьём, даже если я встану перед ними.

Значит, нужно иначе. Так, чтобы они поверили. Чтобы она сама поверила.

"Я должен заставить её думать, что я отказался от неё. Или что она смогла сбежать."

Сердце выло, как раненый зверь.

Я посмотрел на её шею, на следы когтей Али́и, и в груди сжалось что-то настолько болезненное, что я впервые за долгие годы едва не закричал. Я хотел убить Али́ю. Убить своими руками, разорвать. Но если я это сделаю — Марьяна погибнет первой, потому что моя семья обратит всю ненависть на неё.

И только один выход оставался. Один — самый страшный.

Я должен её потерять. Нарочно.

Я наклонился к ней, провёл ладонью по её волосам. Она сжалась, отвернулась. От этого движения меня пронзила боль, словно кто-то вырвал кусок сердца.

— Тише, — сказал я глухо. — Всё будет хорошо.

Она посмотрела на меня с ненавистью:

— Хорошо? После всего? Когда я чуть не умерла? Когда вы все закрываете глаза, а эта змея меня убивает? Ты ещё смеешь говорить — хорошо?

Я слушал и понимал — всё. Если я останусь рядом, если продолжу удерживать её силой, то убью и её, и ребёнка.

И тогда впервые в моей жизни мысль стала ясной, как удар молнии:

"Я должен сделать так, чтобы она ушла."

Не потому, что не люблю. А потому что люблю слишком сильно.

Я прикрыл глаза и вдохнул её запах — кровь, слёзы, горечь, но под всем этим ещё оставалась она, та самая, моя Марьяна, которую я однажды держал в объятиях и верил, что мир создан только ради нас.

— Ты должна выздороветь, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Но не здесь.

Она нахмурилась, не поняла.

Я отвёл взгляд, потому что если бы я сказал всё прямо сейчас, я бы предал свой план. А я не имел права на слабость.

Я встал, подошёл к окну. Сердце стучало так, что хотелось вырвать его из груди.

"Я сделаю так, чтобы ты сама поверила, что я отказался от тебя. Чтобы у тебя был шанс уйти. Ты будешь меня ненавидеть, ты будешь проклинать — но ты будешь жива."

Я впервые понял, что значит — бояться любить.

* * *

Я вошёл в зал. Все уже собрались: тётя, Али́я, несколько слуг. Атмосфера была вязкой, я чувствовал каждый взгляд на себе.

Марьяна стояла чуть в стороне, бледная, с перевязанной головой. Она смотрела прямо на меня — взгляд острый, полон упрёка, боли, и ещё чего-то такого, что разрывало душу.

"Прости," — шепнул я мысленно, хотя вслух сказал совсем другое.

— Я больше не собираюсь терпеть.

Марьяна вздрогнула.

— Ты… — она прошептала, но я перебил:

— Ты позоришь мой дом. Ты приносишь мне одни беды. С тобой кровь, скандалы, слёзы. С меня хватит.

Я видел, как её губы дрогнули, как в глазах мелькнула боль — прямая, открытая, без защиты. Но я не смел остановиться.

Али́я едва сдерживала улыбку, тётя Анаит замерла, прижав руки к груди.

— С этого дня, — продолжил я, чувствуя, как каждое слово режет меня изнутри, — ты для меня никто. Ты не жена, ты ошибка. И переезжаешь.

В зале раздался вздох. Али́я шагнула ближе, тётя Анаит затаила дыхание — они ждали этого момента.

Марьяна побледнела ещё сильнее.

— Никто?.. — её голос был тихим, почти детским. — После всего, что было?

Я отвернулся. Если бы я встретил её взгляд, я бы сломался.

— Собери свои вещи, — сказал я жёстко. — тебя отвезут в дом за городом.

Она вскинула голову, в глазах сверкнула ярость, обида, отчаяние.

— Ты сам этого хочешь? — её голос дрожал. — Или тебе приказали?

Я сжал кулаки. Я хотел крикнуть: «Я делаю это ради тебя! Чтобы ты жила!» Но не сказал.

— Я сказал — собери вещи.

Тётя Анаит сделала шаг вперёд, сияя:

— Вот наконец-то! Аллах свидетель, племянник, ты принял верное решение. Эта девка чуть в могилу тебя не свела.

Али́я тоже заговорила, с видом победительницы:

— Видишь, Марьяна? Ты никогда не сможешь быть рядом с ним. Ты грязь. А теперь и сам Кемаль сказал это.

Я видел, как эти слова впиваются в Марьяну, как ножи. Она дрожала, словно её били прямо при мне. И это был мой удар. Моя ложь. Моя мука.

Но я стоял, каменный.

"Ненавидь меня, Марьяна. Только живи."

Я ушёл из зала первым. Не мог больше смотреть на её глаза — в них было всё: боль, недоверие, и самое страшное — предательство, в котором она меня обвинила без слов.

Я сам это предательство и сыграл.

В своём кабинете я долго сидел в тишине. Руки дрожали, в висках билось: «Ты убиваешь её. Ты рубишь всё, что было между вами. Но если не сделаешь — убьют её они».

Я знал, тётя Анаит не отступит. Я знал, Али́я с её истериками и маниакальной ревностью не успокоится. Марьяна и вправду носила ребёнка — а они не позволят этому ребёнку появиться на свет. А я не мог рисковать ни ею, ни тем, продолжением нас, которое росло в ней.

"Надо порвать самому. Надо, чтобы она поверила в это. Чтобы ушла. Чтобы сбежала. И только так она выживет."

Я позвал Арсена. Он вошёл тихо, как всегда. Смотрел прямо, но я заметил — глаза его знали больше, чем он когда-либо говорил вслух.

— Ты ещё раз