Запретная месть - Аймэ Уильямс Страница 20

Поворот ключа в замке и входит Елена — всё в том же темно-синем платье от Диор, в котором она похожа на героиню полотен Рафаэля. Бледная кожа на фоне темного шелка, светлые волосы, выбивающиеся из элегантного пучка. Даже измотанная сегодняшним представлением, она двигается безупречно.

Она не вздрагивает, увидев меня, и от этого я хочу её еще сильнее.

— Я так и думала, что ты будешь здесь, — говорит она, проходя по квартире так, словно я просто очередной предмет дорогой мебели.

Но я замечаю легкую дрожь в её руках, когда она снимает бриллиантовые серьги.

— Поможешь с молнией? — бросает она через плечо; в голосе звучит явный вызов.

Я пересекаю комнату раньше, чем она успевает договорить. Руки ложатся ей на спину, пальцы касаются кожи поверх шелка. Молния становится испытанием на выдержку — насколько медленно я смогу потянуть её вниз, когда всё во мне жаждет сорвать это платье к чертям?

Единственный звук — расходящиеся металлические зубчики и судорожный вздох Елены, когда костяшки моих пальцев касаются позвоночника. На ней нет бюстгальтера, и от этого знания кровь закипает.

— Осторожнее, — шепчет она, когда застежка доходит до поясницы. — Это платье стоит…

— Я куплю тебе другое.

Шелк расступается под моими руками, как вода, открывая дюйм за дюймом бледную кожу. Она играет с огнем — мы оба играем. Мой юный стратег, подлетевший слишком близко к солнцу, подобно Икару, и возомнивший, что восковые крылья выдержат.

Калабрезе сожгут её, как сжигают всё, к чему прикасаются. Так же, как я сжег всё дотла, когда пошел против Маттео.

Платье не падает к её ногам только потому, что она придерживает его руками. Она медленно поворачивается ко мне, и в груди что-то сжимается. При таком свете её глаза скорее серые, чем голубые, как сгущающиеся грозовые тучи. Даже под идеальным макияжем я вижу легкую россыпь веснушек на переносице — напоминание о том, что за всем этим совершенством она всё еще так молода, так человечна.

Её грудь вздымается и опадает слишком быстро, выдавая, как на неё действует моя близость.

— Порви с Энтони Калабрезе, — говорю я; голос низкий и контролируемый, несмотря на ярость, нарастающую внутри. — Это слишком опасно, особенно теперь, когда ты… — я с трудом выдавливаю слова, — носишь его ребенка.

Одна идеально очерченная бровь взлетает вверх.

— Боже мой… неужели великий Марио ДеЛука ревнует?

— Не говори ерунды. — Я делаю шаг назад, нуждаясь в дистанции от её дурманящего присутствия. — Ты сама мне напомнила — ты актив. А мне нужно убедиться, что мои активы защищены.

Боль мелькает на её лице, прежде чем смениться ледяным спокойствием. От этого взгляда я чувствую себя так, будто пнул щенка — новое и крайне неприятное ощущение.

— Я никогда раньше не принимала приказов от мужчин, — говорит она арктическим тоном. — И не планирую начинать сейчас. Более того, завтра вечером я иду на семейный прием Калабрезе. Как особая гостья Энтони.

Красная пелена застилает глаза.

— Значит, роль шлюхи тебе по вкусу?

В тот момент, когда слова срываются с губ, я хочу поймать их, затолкать обратно в глотку. Лицо Елены на секунду вытягивается, прежде чем затвердеть во что-то страшное и прекрасное.

— Вон. — Её голосом можно заморозить солнце.

— Елена…

— Что не так, Марио? Боишься, что твой маленький актив подберется слишком близко к врагу? — Она позволяет платью слегка соскользнуть, открывая больше кожи. — Или боишься, что Энтони, возможно, не единственный, кем я играю?

— Ты добьешься того, что тебя убьют, — рычу я, наступая на неё. — Думаешь, Энтони не замечает, как часто ты изучаешь его бумаги? Как удобно складывается, что тебе всегда нужно трахаться с ним именно в его кабинете?

— По крайней мере, он не относится ко мне как к шахматной фигуре, — огрызается она.

— Нет, он обращается с тобой, как с инкубатором!

Её ладонь врезается мне в щеку. Пощечина гулким эхом отдается в тишине.

— Пошел. Вон, — цедит она сквозь зубы.

— С удовольствием. — Я направился к двери, но замер, взявшись за ручку. — Только запомни, мой юный стратег: когда Энтони Калабрезе покажет тебе истинное лицо, не прибегай ко мне в слезах. Ты сама выбрала эту игру.

Её смех зазвучал, как горькая музыка; она покачала головой и золотые пряди задвигались в такт.

— Нет, Марио. Ты выбрал её за меня в тот момент, когда подошел ко мне у офиса. А теперь живи с последствиями.

Я ухожу прежде, чем успеваю сказать еще что-то, о чем пожалею, но её слова преследуют меня в ночи. Она права — я запустил эту игру. Я просто не ожидал, что мне будет не плевать на то, кто в ней сгорит.

Манхэттен сверкающей шахматной доской расстилался под окнами конспиративной квартиры. Пентхаус занимал весь верхний этаж неприметного здания в Трайбеке — сталь, стекло и стратегически выверенные линии обзора.

Никаких бумажных следов, ведущих ко мне; так же, как ни на одной недвижимости не значилось моего имени. Джузеппе рано преподал нам этот урок: всегда имей укрытие, которое не сможет найти даже семья.

Я смотрел в свой кофе — черный и горький, как мои мысли. Я должен быть в Бостоне, разбираться с новыми требованиями О'Коннора, но квартира Елены не отпускала меня. То, как её лицо дрогнуло, прежде чем заледенеть. Жестокие слова, которые я не мог забрать назад.

Зазвонил телефон. Я ответил не глядя, все еще погруженный в воспоминания о шелке, коже и сожалениях.

— Обживаешься в Нью-Йорке? — Ирландский акцент Шеймуса О'Коннора превращал слова в угрозу. — Потому что, насколько я помню, ты, блядь, работаешь на меня в Бостоне.

Проклятье.

— Я улаживаю…

— Ни хрена ты не улаживаешь, кроме организатора мероприятий твоего брата. — В его голосе трещал лед. — Напомнить, кому ты должен, ДеЛука? Кто дал тебе убежище, когда родная кровь вышвырнула тебя вон?

Кружка в моей руке готова была треснуть.

— Я помню.

— Хорошо. Тогда вспомни о наших договоренностях. Ты нужен мне в Бостоне. Сегодня же. У меня есть работа, требующая твоего… особого понимания операций ДеЛука.

— Охрана моего брата…

— Охрана твоего брата — именно та причина, по которой ты принадлежишь мне, пацан. Или ты забыл, что случилось в прошлый раз, когда ты пытался играть на