Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

Аймэ Уильямс

Безмолвные клятвы

— Ты никогда не была просто долгом, Белла. Тебе всегда суждено было стать моим спасением.

Триггеры

Убийства

Похищения

Кровь

Упоминается торговля людьми

Наркотики

Смерть близких

Итальянская мафия

Внезапная беременность

Глава 1. Белла

Я отступаю от холста, склонив голову, чтобы изучить игру теней и света. Вечернее солнце льётся сквозь высокие окна художественной студии Колумбийского университета, ловит пятна краски на моих руках и превращает их в созвездия на коже. Моя дипломная работа наконец-то начинает говорить — сумрачная интерпретация нью-йоркского горизонта, которая, по словам профессора Мартинеса, впечатляющая, но требует больше эмоций, больше неприкрытой правды.

Мольберты, забрызганные краской, теснятся вокруг меня, их деревянные рамы стёрты до гладкости целыми поколениями начинающих художников. Запах льняного масла и скипидара тяжело висит в воздухе, смешиваясь с землистым ароматом глины из соседней гончарной студии.

Это моё святилище, единственное место, где я могу по-настоящему быть собой — или, по крайней мере, той, кем я хочу быть.

Я скептически изучаю полотно. Горизонт проступает из фона глубоких синих и фиолетовых тонов, а от зданий видны только очертания, но чётко не изображены. Однако чего-то не хватает. Какой-то правды, которую я не могу осмелиться нарисовать. Тени должны быть темнее, более угрожающими.

Как и те, что всегда таились на границах моего мира, как бы сильно я ни старалась их закрасить.

— Тебе нужно надавить на что-то, — сказал профессор Мартинес во время нашей последней консультации. — Отыщи эмоцию, которую боишься показать.

Я едва не рассмеялась. И как объяснить, что твой отец — один из самых опасных мафиозных донов Нью-Йорка? Что та аккуратная, предсказуемая жизнь, которую я построила — студентка художественного факультета днем, послушная дочь ночью — всего лишь еще один вид холста, на котором я рисую себя? Что, возможно, причина, по которой меня тянет к городским пейзажам, в том, что они позволяют мне контролировать хаос, решать, какие тени выделить, а какие скрыть?

Телефон снова вибрирует — в третий раз за последние десять минут. Я игнорирую его, сосредотачиваясь на получении идеального оттенка полуночно-синего. Этот цвет напоминает мне кабинет отца поздней ночью; время, когда заключаются сделки, о которых мы никогда не говорим за завтраком.

Телефон звонит снова. Звук эхом разносится по пустой студии, заставляя меня вздрогнуть. Капля синей краски брызгает на мой белый кроссовок, когда я резко дёргаюсь посмотреть на экран. Имя матери мигает, и что-то внутри сжимается от тревоги. Она никогда так настойчиво не звонит, если только...

— Белла? — Её голос истеричный, лишённый обычного притворного изящества. — Где ты? Я пыталась дозвониться тебе...

— Я работаю над своей дипломной работой, — отрезаю я, раздражённая. Господи, мама знает, как легко вывести меня из себя. — Ты же знаешь, как важно...

— Это из-за отца. — Слова охлаждают моё раздражение. — Произошёл... произошёл несчастный случай. Немедленно приезжай в Маунт-Синай.

Кисть выскальзывает из моих пальцев, с грохотом падая на пол.

— Что случилось?

— Просто приезжай. Быстрее. — Она вешает трубку, не дав мне сказать и слова.

Руки трясутся, пока я сгребаю принадлежности в сумку, не потрудившись как следует убраться. Мутная вода проливается на стол, бирюзово-синяя краска смешивается с кроваво-красной. Мне следовало бы это вытереть — хорошие материалы дорого обходятся, там более из моего студенческого бюджета — но меня не заботит это.

Все, о чем я могу думать, это мой отец — Джованни Руссо, человек, который всегда был героем в моих глазах, хоть я и знала, чем он зарабатывает на жизнь.

В чём замешана вся наша семья.

Поездка на такси до больницы — это двадцать минут чистой пытки. Каждый красный на светофоре тянется вечность, пока разум прокручивает возможные варианты. Я провела свою жизнь, притворяясь, что разговоры шёпотом и ночные встречи были обычными деловыми моментами, но я понимаю, что это не так. Возможно, это были конкуренты семьи. Возможно, кто-то наконец решился действовать. Возможно…

Я бросаю деньги водителю и практически вбегаю в двери приёмного покоя. Сначала меня накрывает запах антисептика, затем — флуоресцентный свет, из-за которого всё кажется болезненным и нереальным. Зал ожидания — это лоскутное одеяло из горя: обеспокоенные семьи, сгорбившиеся на неудобных стульях; медсёстры, проносящиеся мимо быстрыми шагами; тихое пищание аппаратов, означающее, что кто-то где-то ещё жив.

Я замечаю их сразу: дядя Кармин говорит приглушённым тоном с Маттео ДеЛука, лучшим другом моего отца и одним из самых опасных людей в Нью-Йорке. Кармин выглядит неуместно в своём дорогом итальянском костюме, а лысеющая голова блестит под резким светом. Но моё внимание привлекает именно Маттео.

В свои тридцать восемь он производит мощное впечатление в идеально сшитом чёрном костюме. Широкие плечи напряжены, пока он кивает на то, что говорит Кармине. Серебристые пряди на висках лишь добавляют ему властности. Когда он поворачивается и видит меня, стально-голубые глаза впиваются в мои с такой интенсивностью, что перехватывает дыхание. Я всегда чувствовала себя добычей, когда он смотрит на меня так, хотя он якобы на нашей стороне.

— Изабелла, — произносит он, моё полное имя слетает с его языка, словно молитва или проклятие, — я не уверена, что именно в его случае. В его глазах появилось нечто тяжёлое и грузное, отчего моё сердце запнулось.

Прежде чем он успевает сказать больше, появляется моя мать; тушь течёт по её идеально накрашенному лицу. В сорок пять лет Шер Руссо всё ещё ошеломляюще красива: гладкие светлые волосы, элегантные черты. Но сейчас идеальный фасад треснул, а дизайнерское платье помято, будто она обнимала сама себя.

— Его больше нет, bella mia. — Она втягивает меня в объятие, пахнущее Chanel № 5 и отчаянием. — Твой отец... он не выжил.

Мир наклоняется. Я чувствую, как сильные руки поддерживают меня — это Маттео, — но я отшатываюсь от его прикосновения. Сквозь шум в ушах я ловлю обрывки разговора: «стрельба»... «вражеская семья»... «нужна защита». Моя мать начала рыдать и эта демонстрация горя кажется отрепетированной, а не искренней. Глаза дяди Кармина блестят чем-то, что тревожно похоже на выгоду.

— Нам нужно обсудить, что дальше, — говорит Кармин, но Маттео обрывает его резким жестом.

— Не сейчас, — рычит он, и на мгновение я понимаю, почему его все боятся. Его взгляд возвращается ко мне и становится мягче, но чувств не меньше. — Иди попрощайся с отцом, Изабелла.