Я в отпуск! А ты, милый, на хозяйстве - Татьяна Донченко Страница 2

Я развернулась и увидела, что в дверях кухни стоит Михаил Игоревич Петров, мой муж, бизнесмен, покоритель строек и эксперт по женской усталости.

Он замер с чашкой кофе в руке и смотрел на меня с таким выражением, будто я только что объявила, что уезжаю жить в монастырь.

За его спиной маячили силуэты — Максим застыл с телефоном в руке, Марина выглядывала из-за плеча брата, а Матвей, почувствовав неладное, прекратил долбить ложкой по собачьей морде и уставился на меня круглыми глазами.

Даже наша собака Бублик, которая обычно игнорирует любые слова, кроме «жрать» и «гулять», приподняла голову с коврика и навострила уши.

Кот Бася, который, казалось, состоял из чистой лени и шерсти, спрыгнул с подоконника. А из-за угла под тумбочкой показалась черепаха Бенджамин Баттон.

Абонемент на цирк не ждали? Что ж, представление начинается.

— Ты сидишь дома? — хрипло продолжила я, тыкая пальцем в Мишу. — Сидишь?! Давай я тебе расскажу, что значит «сидеть дома», чтобы ты наконец понял, почему у меня глаз дёргается и седина в тридцать лет появилась!

Миша попытался открыть рот, но я подняла руку. Нет, милый. Сейчас не твоя очередь объяснять, почему на стройке просел грунт. Сейчас моя минута славы.

— Сегодня утром, — начала я, срываясь на хрип, но продолжая, потому что меня уже было не остановить, — я проснулась в половине шестого, потому что Матвей решил, что пять утра — идеальное время, чтобы принести мне в кровать машинку и стучать ею по моей голове, потому что «мама, она гудит». В половине седьмого я обнаружила, что Максим не написал сочинение по литературе, и мне пришлось самой вспоминать «Мертвые души», чтобы помочь ему, хотя единственное, что я помню, — это то, что чувак сжег вторую часть. В семь часов Марина устроила истерику, потому что её радужные хлопья кто-то сожрал! Я даже не знаю, кто, потому что еще вечером у нас было полпачки! А возможно, это была и я, но прикол в том, что я настолько задолбалась вчера, что даже не помню, ела ли я вообще!

Я сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Бублик вильнул хвостом, одобряя. Кот зевнул, но не ушёл — почти победа.

— Потом мы искали ключи от дома, потому что Максим их потерял — нет, он их не терял, он их сунул в карман куртки, которую повесил в шкаф, и забыл. Ключи потом нашлись в кроссовке. Почему в кроссовке? Я не знаю! Я устала задавать вопросы. Я просто приняла тот факт, что ключи могут оказаться где угодно, и если завтра я найду их в аквариуме у Бенджамина Баттона, я даже не удивлюсь. Я скажу: «Молодец, братан, охраняешь ценности семьи».

Я помахала рукой в сторону черепахи, которая, кажется, действительно навострила слух. Миша стоял, приоткрыв рот.

— А знаешь, что случилось вчера, когда я отвезла детей по школам и плелась по маршруту в сад? По дороге чуть не врезалась в автобус, потому что Матвей решил закричать, что видит трактор, прямо мне в ухо, а у меня от этого звука рефлекторно дернулся руль. Трактор, Миша! Ты знаешь, что так громко кричать может только человек, чьи легкие созданы, чтобы нарушать покой на пять километров вокруг? Вернулась домой — нет, не отдохнуть! Дома меня ждала гора белья, которая, кажется, научилась размножаться, когда я не смотрю. Я ее складываю, она снова растет. Это уже не бельё, это террариум с трусами и носками. У них там своя экосистема и процесс фотосинтеза!

Максим хихикнул, но тут же сделал серьёзное лицо, когда я посмотрела на него. А я, поверьте, уже научилась смотреть матом. Мне кажется, вся моя мимика, — в основном, сплошной мат!

— Я включила стиральную машину, — продолжила я, чувствуя, как разгоняюсь, как паровоз, летящий под откос, — и тут же Марина позвонила из школы: «Мам, я забыла рюкзак». Рюкзак, Миша! Я везу рюкзак. Возвращаюсь. Звонят из садика: «Мария, Матвей ударил мальчика лопаткой, потому что тот не поделился формочкой». Я еду за конфетами. Чтобы вечером извиниться перед воспитательницей. И знаешь, в чём прикол? Вечером ты приходишь, уставший, падаешь на диван и говоришь: «Ну как день? Чего делала?» А я стою с распухшей головой, в футболке, испачканной кашей, и несу из магазина три пакета продуктов, из которых только сок и хлеб доживут до утра, и ты спрашиваешь: «Ужин готов? А что так долго?»

Миша икнул.

— А вчера! — зашлась я в истерическом смехе. — Вчера я пыталась принять ванну. Целых полминуты я сидела в ванне с пеной, закрыв глаза. Матвей постучал в дверь: «Мама, выходи! Мама, я угостил стену шоколадкой, она не ест!» Я не выходила. Я медитировала! Я представляла себя на необитаемом острове. И знаешь, что я увидела открыв глаза? Матвея, который принес мне свой горшок и сказал: «Мама, смотри, я выкакал нашу семью: вот ты, вот папа, вот Марина и Матвей и Бублик!» Принес прямо в ванну, Миша! Он притащил мне горшок в ванную и хвастался содержимым! И я должна была радоваться! Потому что это этап развития! Спасибо тебе, мой маленький гений, за то, что выбрал момент моего релакса для демонстрации своих экологических успехов! Семья, как никак! Даже на собаку тужился человек!

3

Так, ладно, главное успокоиться!

Но… как?!

У меня вместо купальника прошлогодняя бесформенная жижа. Ткань выцвела, резинки растянулись, а чашки так деформировались, что одна смотрела вверх, другая вбок.

Я надела его, глянула в зеркало — и расплакалась.

С таким же успехом можно было пойти на пляж в лопухах. (Он еще и зеленого цвета — ну картина маслом! Точнее, лопухами.)

Сняла это недоразумение, швырнула на кровать и начала открывать все ящики комода подряд.

— Мам, что происходит? — спросила Марина, заглядывая в комнату. — Пожар? Мы съезжаем или что-то ищем?

— Я ищу то, чего нет, — ответила я, вываливая на кровать кучу шмоток. — Я ищу свой нормальный купальник. И, походу, его не существует. Как и начала радуги.

А еще я искала свою шляпку, а когда нашла, поняла, что она выглядит как головной убор для пенсионерки на огороде, а не как роскошный аксессуар ухоженной милфы.

Ох, а платья! В каждом похожа на женщину, которая за годы домохозяйства забыла, что такое «выйти в свет». И так забыла, что Альцгеймер нервно курит в сторонке!

Итак, что мы имеем из летнего?

Платье с пятном от сока, которое не отстирывается.