Измена. Ты предал дважды! - Анна Раф Страница 2

Ничего не понимаю. Откуда тут могли взяться мужские туфли?

Пробегаю взглядом по комнате и натыкаюсь на ярко-красные лодочки, небрежно брошенные в углу комнаты.

Рабочие забыли? Странно.

Бесшумно разуваюсь и иду в гостиную.

Меня словно током прошибает. На полу в гостиной я вижу сначала мужские брюки, рубашку, а затем лифчик и женские стринги, больше напоминающие ленточку.

Сердце, ударившись об рёбра, начинает колотиться, как сумасшедшее.

Ничего не понимаю. Неужели рабочие, выполняющие ремонт, сделали себе дубликат ключей и сейчас используют нашу квартиру в качестве борделя?

С содроганием сердца преодолеваю гостиную и поднимаюсь по лестнице на второй этаж.

Замираю напротив двери нашей с Григорием спальни.

Сердце уходит в пятки.

По едва различимому вошканью понимаю, что в квартире я не одна, и кто-то засел в нашей комнату…

Набравшись мужества, толкаю дверь и захожу в комнату.

Внутри меня всё мгновенно обрывается. Сердце на секунду останавливается, а лёгкие забывают, как дышать. Я едва ли не теряю сознание.

Мысли перемешиваются в моей голове. От боли хочется кричать во всё горло, но я не могу издать ни единого звука…

Мой любимый муж… Мой Григорий… Мужчина, который на протяжении долгих семи лет брака не уставал клясться мне в любви, сейчас лежит абсолютно голый на нашей супружеской кровати в обнимку с моей родной младшей сестрой…

Боль охватывает моё сердце, низ живота пронзает острый клинок.

Покачнувшись, оступаюсь и облокачиваюсь на дверь. Несмазанные дверные петли, подло скрипнув, разоблачают моё присутствие.

Ольга поворачивает голову и, бросив в мою сторону хищный победоносный взгляд, произносит шепотом:

— Привет, сестрёнка. Кажется, ты немного опоздала. Гриша только-только закончил и уснул.

— Гриша… — обжигающие болью слёзы покатились по моим щекам.

— Что Гриша? — ухмыляется. — Твой муж любит меня! И всегда любил! А ты помешала нашему счастью!

Бросает в мою сторону ехидную улыбку.

— Уходи, пока он не проснулся! — произносит враждебным голосом и прямо на моих глазах начинает ласкать губами моего спящего мужа…

Глава 2

Больно, как же больно!

Я считала своего мужчину идеальным, а он… С моей родной сестрой у меня за спиной!

— Любимая, — сонным голосом протягивает Григорий и сгребает мерзавку в охапку.

Любимая?! Как он мог так со мной поступить?!

Хочется кричать, бить кулаками стену, но я не могу…

Меня словно парализует. Я застываю на месте, не в силах пошевелиться.

Руки сами собой опускаются на плоский живот, инстинктивно защищая малыша.

А ведь я хотела сделать своему мужу подарок на день рождения. Хотела спрятать снимок в коробочку и признаться, что спустя столько лет мы сумели побороть бесплодие, и что сейчас у меня под сердцем появился долгожданный малыш…

Обжигающая слеза скатывается по моей щеке и со звуком разбивается о паркетный пол.

— Мерзавец… — тихий, едкий голос срывается с моих губ.

— Уходи! — едва ли не во всё горло кричит Ольга с ехидной ухмылкой на лице.

Думала, что, услышав её истеричные вопли, Григорий проснётся, но нет. Он лишь немного дёрнулся и продолжил спать, как довольный кот после случки…

На подрагивающих ногах пячусь назад и, запнувшись об порог, с грохотом приземляюсь на пятую точку.

Казалось бы, жесткая посадка, однако боли я не чувствую. Сейчас никакая физическая боль не сумеет сравниться по своей силе с душевной болью от ран, оставленных предательством мужа.

Ольга, словно хищница, соскакивает с кровати, накидывает на себя полупрозрачный шёлковый халатик и бежит добивать свою жертву.

— Не сиди на полу, яичники застудишь! И всё, никогда уже не сможешь иметь детишек. Хотя, что это я, ты и так не можешь, — ухмыляется, нависая надо мной.

Собрав оставшиеся силы в кулак, встаю.

Глубоко вдыхаю и медленно прихожу в чувства.

Мне до сих пор не верится, что моя родная сестра могла так поступить со мной. Ольга была для меня самым родным человеком. Любимой сестрой, которой я могла доверить любую тайну.

Сердце с болью покалывает.

В голове всплывают кадры, как мы вместе идём в школу, как катаемся на велосипедах, как наряжаем новогоднюю ёлку. Я любила свою младшую сестрёнку всей душой. Она была для меня ближе всех на этом свете…

От неё я меньше всего ждала прямого удара в спину…

— Спасибо, что беспокоишься обо мне! — произношу сквозь зубы и бросаю взгляд на спящего без задних ног мужа.

Наверное, устал кататься на моей сестре. Всё-таки сорок лет — уже не такой молодой возраст, и физические нагрузки даются не так легко, как когда-то в молодости. Впрочем, мне в тридцать его не понять, а Ольге в свои двадцать пять и подавно.

— Ну ты же моя любимая старшая сестрёнка, как я могу не беспокоиться за своего самого дорогого в жизни человека? — язвительная ухмылка слетела с её губ. — Смотри, как забавно получилось. Сначала я за тобой блузки донашивала, потом с твоими старыми учебниками в школу ходила, а сейчас мне твой мужик достался. Как же здорово, что мы такие дружные и без задней мысли делимся друг с другом вещами.

Сердце пронзает острая боль. А ведь и правда. Ольге от меня доставались многие вещи. И далеко не все я отдавала добровольно… Многое у меня забирали без разрешения и едва ли не насильно, а затем отдавали своему любимому младшему ребёнку. Годы идут, а ничего не меняется…

— Как ты могла, Оля? — пытаюсь сдерживаться и не плакать, но выходит паршиво. Слёзы то и дело скатываются с моих щёк.

— Как ты могла-а-а, О-оля-я, — передразнивает точь-в-точь, как делала в детстве. — Никто не виноват, что Григорий хочет наследника, а ты не можешь подарить ему ребёнка! Ну ты сама подумай, зачем Цареградцеву такая бесполезная женщина, как ты?

Безжалостно срывает корочку с самой больной раны и бьёт прицельно.

— Год назад на прошлом дне рождения мы остались наедине. Между нами пробежала искра, страсть, которую я никогда не испытывала до того момента. В следующее мгновение я уже стонала от удовольствия, — от каждого сказанного мерзавкой слова хочется выть.

Такую боль, как сейчас, мне не причинял никто и никогда.

Мне хочется её ударить, да так, чтобы слетели накладные ресницы и лопнули накаченные губы. Но я не могу. У меня рука никогда не поднимется на родного человека…

Словно погрузившись в какое-то забвение, я стою и молча выслушиваю каждое сказанное с нескрываемым презрением слово.

— Такого мужчины, как Цареградцев, у меня никогда не было. Я влюбилась в беспамятстве, — ухмыльнувшись, прикусывает губу. — На следующий день он прибежал ко мне и сказал, что я намного лучше тебя.