Грязный Цербер - Виктория Сталь Страница 19

голубей. Не почтовых, декоративных. Белых, с пушистыми хвостами. У него была голубятня на крыше. Он говорил: «Птицы, единственные существа, которые не продаются и не покупаются. Они просто живут». Его убили из-за денег. Из-за территорий. Из-за того, что Клан хотел голубятню. Не нашу, свою. Но принцип тот же.

Она замолчала. Потом добавила:

— Когда его убили, голуби улетели. Все. Я стояла на крыше и смотрела, как они поднимаются в небо, белые, как снег. Они знали, что хозяина больше нет. Птицы всегда знают.

За ширмой по-прежнему молчали. Но Эле показалось, или она действительно услышала, как он переступил с ноги на ногу? Как скрипнули половицы? Как его дыхание стало чуть более частым?

— Ты слышишь меня? — спросила она.

— Да.

— И что думаешь?

— Думаю, что твой отец был прав. Птицы не продаются. Поэтому они свободны. А мы проданы. Ты за долги отца. Я за имя. Мы оба товар.

Эля повернулась к ширме. Он стоял там, она видела его силуэт сквозь шёлк. Высокий, неподвижный, безликий. Но теперь ей казалось, что она видит больше. Напряжённые плечи. Сжатые кулаки. Что-то в его позе изменилось, едва уловимо, но она заметила.

— Ты сказал «мы», — произнесла она медленно. — Ты впервые сказал «мы». Раньше ты говорил «ты» и «я». Как будто между нами пропасть. А теперь «мы оба товар». Почему?

Пауза. Долгая.

— Потому что это правда, — ответил он наконец. — Мы оба заперты. Просто по-разному. Ты в этой комнате. Я в этом наморднике. Ты не можешь выйти. Я не могу снять. Разница только в том, что ты хотя бы видишь небо.

Эля перевела взгляд на окно. Небо было бледно-голубым, выцветшим, как старая акварель. По нему плыли облака, редкие, рваные, похожие на клочья ваты. Небо. Она видела его каждый день. Она ненавидела это окно за то, что оно не открывается, но она видела небо. А он нет. Он видел только стены коридора. Только ширму. Только её.

— Когда ты в последний раз видел небо? — спросила она.

— Вчера. Когда мылся у чёрного хода. Пятнадцать минут. Я смотрел на облака, пока тёр спину.

Эля моргнула. Она не ожидала такого ответа. Она думала, он скажет «никогда». Или «не помнит». Или вообще промолчит. А он «вчера». И она вдруг представила его: огромного, голого, в одних перчатках, с ведром холодной воды, с обмылком в руке, стоящего у чёрного хода и смотрящего на облака. И от этой картины ей стало странно. Не жалко. Не смешно. Просто странно.

— И как они выглядели? — спросила она. — Облака.

— Как птицы, — ответил он. — Белые. Как те голуби, о которых ты говорила.

Эля отвернулась к окну. Что-то внутри неё дрогнуло. Она запретила этому чувству имя. Запретила ему существовать. Просто смотрела на ворон и думала: он сравнил облака с её голубями. Он запомнил. Он слушал.

_____

День тянулся медленно, как густой сироп.

В семь утра он ушёл на свои пятнадцать минут. Эля, оставшись одна, почему-то подошла к ширме и заглянула за неё. Она никогда не делала этого раньше, «собачья половина» была его территорией. Но сегодня любопытство пересилило.

За ширмой почти ничего не было. Голый пол. Стена. Дверь. И больше ничего, ни стула, ни койки, ни подушки. Он стоял здесь сутками, прислонившись к стене, и просто ждал. Даже не сидел. Даже не ложился.

Эля провела пальцами по стене, там, где он обычно стоял. Краска была чуть темнее, чем в остальных местах. Вытертая. Засаленная. От него. Она отдёрнула руку, будто обожглась, и вернулась на свою половину.

В семь пятнадцать он вернулся. Она услышала его шаги, тяжёлые, размеренные. Услышала, как хлопнула дверь. Как он встал на своё место за ширмой. И вдруг, неожиданно для самой себя, спросила:

— Что ты делаешь там? В свои пятнадцать минут. Кроме мытья.

Пауза.

— Смотрю в зеркало. Чищу намордник. Иногда просто сижу.

— Сидишь? Ты вообще умеешь сидеть?

— Умею. Просто здесь у меня нет стула.

Эля хмыкнула.

— Можешь попросить у Марты. Она принесёт.

— Я не прошу. Я жду приказов.

— Тогда я приказываю: попроси у Марты стул. Не стой как истукан. Это раздражает.

— Хорошо.

И всё. Коротко. Сухо. Но Эля заметила, он выполнит. Он всегда выполнял. И от этого чувство власти над ним было почти осязаемым. Почти приятным. Почти пугающим.

_____

Вечером Марта принесла ужин, картофельную запеканку с мясом и травяной чай. Эля ела молча, сидя на кровати. За ширмой стояла тишина, он ждал, пока она закончит. Это стало ритуалом: она ест, он стоит. Она пьёт чай, он ждёт. Она ложится спать, он слушает её дыхание. День за днём. Неделя за неделей.

Три недели. Она провела здесь три недели.

Эля отставила тарелку и вдруг поняла, что не хочет молчать. Слишком долго она молчала. Слишком много мыслей скопилось за эти дни. Ей нужно было выговориться, хоть кому-то. И единственным, кто мог её слушать, был он.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказала она в темноту. — Даже если бы окно открылось, я бы не ушла. Мне некуда идти. У меня никого нет. Отца убили. Дом занял Клан. Деньги отобрали. Друзья отвернулись. Я никто. У меня даже фамилии больше нет. Белозёрская, это теперь клеймо. Товарный знак. Я не человек. Я актив.

Она говорила спокойно, без эмоций. Просто констатировала факты, так же, как он. Может быть, она научилась этому у него. Может быть, это было единственным способом не сойти с ума, превратить свою жизнь в список фактов. Пункт первый: отец мёртв. Пункт второй: она пленница. Пункт третий: выхода нет.

— Это не так, — раздалось из-за ширмы.

Эля замерла.

— Что не так?

— Ты не никто. Ты Элеонора Белозёрская. Дочь человека, который держал голубей и говорил, что птицы не продаются. Ты пыталась сбежать через окно. Ты заставила меня стоять на коленях. Ты заключила сделку со мной, хотя я цербер. Ты не пустое место. Ты опасный противник. И ты жива. Это главное.

Эля медленно повернулась к ширме. Она не видела его лица, только силуэт, только тень. Но ей казалось, что она слышит его голос яснее, чем когда-либо. Глухой, искажённый сталью, но живой. Настоящий.

— Ты сейчас пытаешься меня утешить? — спросила она, и голос её дрогнул, от удивления, не от слабости.

— Нет. Я констатирую факты. Ты не слабая. Ты не жертва. Ты та, кто выживет. Птицы улетают, когда хозяин умирает. А ты осталась. Значит, ты не птица.

— А кто я?

— Ты та, кто будет драться до конца. Даже если конец, это смерть.