Грязный Цербер - Виктория Сталь Страница 18

Потом он почувствовал себя грязным.

Не от неё, от себя. От того, что позволил телу взять верх. От того, что на несколько минут забыл о мести. От того, что был просто мужчиной, а не оружием, не инструментом возмездия.

Он поклялся, что больше не пойдёт.

Но через месяц пошёл снова. И снова. И снова. Пока это не стало рутиной. Пока секс не стал тем же, чем были тренировки, способом сбросить напряжение. Механическим актом без лиц, без имён, без поцелуев.

А потом появился контракт. Имплант. Намордник. И Эля.

И теперь, стоя за ширмой и слушая её дыхание, он думал: почему вчера, трахая Лину, он думал не о мести, а о ней? Почему её глаза преследовали его, как наваждение? Почему он не мог выкинуть её из головы, даже когда кончал?

Ответ был простым. И он ненавидел этот ответ.

Потому что она была первой за семь лет, кто посмотрел на него, не на шрамы, не на намордник, не на пустые глаза, а на него самого. Кто не боялся приказывать. Кто злился, ненавидел, презирал, но не отводил взгляд. Кто был достойным противником.

Он не хотел её. Он уважал её.

Но его тело не видело разницы.

И это было проклятием. Его личным адом. Его крестом.

Герман закрыл глаза. Имплант пискнул, предупреждение. Мысли снова свернули в опасное русло. Он заставил себя думать о деле. О том, как решить проблему с запахом.

И решение было.

_____

На следующее утро, когда истекли его пятнадцать минут, он не вернулся сразу в комнату. Он спустился на кухню, где Марта уже гремела кастрюлями, и встал в дверях.

Она вздрогнула, увидев его. Церберы никогда не заходили на кухню.

— Мне нужна вода, — сказал он глухо. — Холодная. И мыло. И полотенце. До начала увольнительных. Каждый раз.

Марта смотрела на него во все глаза.

— Зачем?

— Чтобы мыться. Перед входом в комнату. Чтобы не нести запах.

Она поняла. Кивнула, быстро, испуганно.

— Я буду оставлять ведро у чёрного хода. И мыло. И старое полотенце.

— Хорошо.

Он развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Марта стояла, прижав руку к груди, и смотрела ему в спину. Ей вдруг стало ясно: этот цербер был не таким, как другие. Он заботился. Не о себе, о ней. О девчонке, которая была его пленницей. Которая ненавидела его и приказывала стоять на коленях.

«Бедные дети», подумала Марта не в первый раз. «Они ещё не знают, во что ввязались. Но узнают. Обязательно узнают».

_____

В тот же день Эля, сидя у окна, заметила перемену. Запаха не было. Совсем. Только лаванда. Только дождь. Только его дыхание.

Она ничего не сказала. Но отметила про себя: он решил проблему. Быстро. Эффективно. Как и обещал.

Пёс становился всё более полезным.

Или всё более опасным.

Она пока не знала. Но собиралась выяснить.

Глава 6. Птица

Дожди кончились.

Октябрь в этом году был переменчивым: три дня лило без остановки, а на четвёртый небо очистилось, будто кто-то протёр грязное стекло. Солнце, бледное, низкое, уже почти зимнее, заливало комнату светом, и от этого она казалась ещё более пустой. Свет безжалостно выставлял напоказ каждую трещину на потолке, каждую царапину на полу, каждую пылинку, танцующую в воздухе.

Эля сидела на подоконнике.

Это было её место. Её пост. Её единственное окно в мир, заколоченное наглухо, но всё ещё окно. Она сидела здесь часами, поджав колени к подбородку, укутавшись в старую шаль, которую Марта принесла с кухни, и смотрела на птиц.

Сегодня их было особенно много. Вороны вернулись на дуб после трёхдневного отсутствия, мокрые, взъерошенные, злые друг на друга. Они занимали ветки, толкались, каркали, чистили перья. Одна ворона, крупная, с белым пятном на крыле, сидела на самой верхушке и смотрела куда-то вдаль, за забор особняка, за сад, за городскую черту. Туда, где не было ни стен, ни замков, ни церберов в намордниках.

Эля смотрела на неё и думала о свободе.

Настоящей. Не той, которую она пыталась добыть через окно три недели назад, с гнилым козырьком и переломанными ногами. А другой. Той, что была у птиц. У этих наглых, крикливых ворон, которые могли в любой момент расправить крылья и улететь. Куда угодно. Хоть на юг, хоть на север, хоть на край света.

Она не могла.

Она была заперта здесь. В этой комнате. С этим человеком. С его намордником, его пустыми глазами, его запахом, который до сих пор ей мерещился, хотя прошло уже три дня.

— Они свободны, — прошептала она, не замечая, что говорит вслух. — А я… даже умереть свободной не могу.

Слова повисли в воздухе. Тихие, горькие, безнадёжные. Она не ждала ответа. Она вообще забыла, что он стоит за ширмой. Что он слышит каждое её слово. Что он всегда слышит.

За ширмой было тихо.

Но что-то изменилось. Эля не заметила, не увидела, не услышала, но почувствовала. Как меняется воздух перед грозой. Как затихают птицы перед бурей. Что-то дёрнулось. Не в комнате. В нём.

Она медленно повернула голову к ширме.

— Ты слышал?

Молчание. Затем:

— Да.

— И что? Ничего не скажешь?

— Что ты хочешь услышать?

Эля усмехнулась, криво, невесело.

— Не знаю. Что-нибудь. Что я не права. Что я свободнее, чем думаю. Что всё наладится. Что мой отец не умер. Что ты не пёс в наморднике, а я не пленница в детской комнате. Соври что-нибудь, цербер. Ты же умеешь молчать. Может, умеешь и врать?

— Я не умею врать, — ответил он глухо. — И ты права. Ты не свободна. И умереть свободной не можешь. Контракт не позволит.

Эля закрыла глаза. Прислонилась затылком к холодному стеклу. Вот так. Он даже не попытался смягчить удар. Просто констатировал факт, как всегда. Чужой. Пустой. Функция.

— Спасибо за честность, — бросила она с сарказмом.

— Пожалуйста.

Она почти рассмеялась. Почти. Смех застрял где-то в горле и вышел коротким, лающим звуком, больше похожим на всхлип. Она закашлялась, прижала ладонь ко рту и заставила себя замолчать.

За окном ворона с белым пятном на крыле сорвалась с ветки и полетела. Медленно, лениво, будто показывая: смотри, как легко. Смотри, как просто. Взмах, и ты в небе. Взмах, и ты свободна.

Эля проводила её взглядом, пока та не превратилась в точку на горизонте.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — мой отец держал