После дождя - Рене Карлино Страница 19

Она подняла на меня растерянный взгляд.

— Нейт... — по выражению ее лица я понял, что она хотела мне что-то сказать, но не могла подобрать слов. Поэтому снова опустила взгляд на свои ноги. Я вспомнил наше правило «никаких разговоров».

Я перестал жевать и проглотил, напряженно вглядываясь в ее лицо.

— Распусти волосы, Ава, — сказал я уверенным тоном. Внезапно на меня что-то нашло, и я почувствовал потребность прикоснуться к ней, как будто мое тело двигалось само по себе.

Стоя лицом к ней на камне, я наблюдал, как она, глядя прямо перед собой, медленно сняла резинку, распустив конский хвост. Ее длинные прямые волосы рассыпались по плечам. Я протянул руку, схватил ее за шею и притянул к себе. Она не сопротивлялась, но и не смотрела на меня. Я уткнулся лицом в ее волосы и вдохнул так глубоко, что почувствовал сонливость. Я был потрясен тем, как сильно меня тянуло прикоснуться к ней, и не менее потрясен тем, что она не сопротивлялась и подчинилась моим прикосновениям.

Словно какая-то неведомая сила заставляла мои руки непроизвольно двигаться по ее телу. От нее исходил аромат сладкого алиссума (прим. пер.: растение), о происхождении которого я никогда не подозревал, настолько сладкий и естественный, что только Бог мог создать его — напоминание о спасении светской эпохи, в который мы жили.

Я хотел потереться о ее кожу. Мой взгляд остановился на ее футболке, и я подумал, так ли сладок на вкус ее пот, как от нее пахло. Я хотел быть внутри нее. Я оказался невероятно близок к тому, чтобы попросить ее раздеться. Каким-то образом я знал, что она сделает это, если попрошу. Временами мне казалось, что она терялась в пространстве. Казалось, что ее разум — это бесконечно вращающаяся телесериал на экране телевизора «Вертушка» (Pinwhell — американский детский телесериал), и она ждала, когда кто-нибудь подойдет и переключит канал. В одну минуту она казалась потерянной и хрупкой, а в следующую — резкой и бессердечной. Я знал, что не смогу воспользоваться преимуществом такой женщины, как Ава, хотя в тот момент был на сто процентов уверен, что она хочет сбежать от всего этого вместе со мной.

У меня бешено колотилось сердце, заставив кровь приливать к сердцу, и оно стучало так сильно, что это по-настоящему приводило в ужас. Я бегал марафоны и преодолевал километры на велосипеде, был достаточно вынослив, но в ее присутствии у меня перехватывало дыхание. В тот день я вообще не думал ни о больнице, ни о Лиззи, ни об операции, но внезапно, впервые в жизни, сидя там и вдыхая запах Авы, я подумал о том, как если бы мы влюбились и слились в одно целое.

Удивленный этой мыслью, я резко встал, учащенно задышав. И стоял, оцепенев от шока, прижав руку к груди и уставившись на нее сверху вниз. Я не мог вымолвить ни слова.

Выражение ужаса промелькнуло на ее лице, а затем сменилось смущением, ее щеки порозовели. Она вскочила и побежала по камням к холму. Я почувствовал смущение и вину и погнался за ней.

— Ава, подожди!

Ее босая нога заскользила по покрытому мхом камню, и она упала спиной вниз. Это было похоже на замедленную съемку; я наблюдал, как она повернулась в воздухе, чтобы защитить свое тело. После чего резко приземлилась на бок, ударившись об острые камни.

Затем Ава пронзительно простонала. Я подбежал к ней и опустился на колени. Ее глаза были плотно закрыты, когда она начала плакать. Этот плач напомнил мне о матери Лиззи, неподдельный и настоящий.

— Тебе больно?

— Да, — с трудом выдавила она из себя, тяжело вздохнув.

— Где? — в отчаянии спросил я. И осмотрел ее тело, пока она лежала, свернувшись в позе эмбриона.

— Внутри.

— Ради всего святого, в каком месте, Ава? Пожалуйста, позволь помочь тебе. Я — врач.

Ее налитые кровью глаза открылись, а рука медленно потянулась к груди. Она крепко сжала область над сердцем.

— Здесь. Я истекаю кровью. Должна, по крайней мере, — сказала она, разразившись громкими рыданиями.

Тогда меня осенило. Я обнял ее, прижал к себе, как младенца, и позволил ей выплакаться у себя на груди. Я слишком сильно прижал ее. Хоть она и сопротивлялась.

После часа, в течение которого я крепко держал ее в своих объятиях, я почувствовал, как ее тело расслабилось. Ава заснула у меня на руках.

Я вспомнил то время, когда мы с отцом и другим известным врачом ассистировали на восемнадцатичасовой операции. Все шло наперекосяк, но мой отец оставался стойким. Было трудно понять, откуда у него такая физическая выносливость, но я быстро понял, что это необходимо для работы врачом. Во время этой операции я четыре часа подряд держал щипцы и зажим на кровоточащей артерии, пока мой отец пытался разобраться в проблеме.

В тот день я несколько часов держал Аву на руках у ручья, пока она дремала. Мои руки устали и покалывали от онемения, но я продолжал держать ее. Было невероятно, насколько глубоким и расслабленным было ее дыхание. Рассматривая ее тело, я заметил, что ее ступни крошечные, а пальчики ног выкрашены в розовый цвет, что показалось мне очаровательным, но странным, учитывая образ жизни, который вела Ава. Они выглядели свежевыкрашенными, и я подумал, не сделала ли она это специально для меня.

Она не издала ни звука, пока спала. Я пощупал ее пульс, а затем наклонился, чтобы послушать, как ровно билось ее сердце. Эта женщина, должно быть, никогда еще не спала так спокойно. Когда она лежала рядом с журчащим ручьем, у меня было ощущение, что она временно умерла. Ее тело казалось таким же безжизненным, как и те тела, которые я вскрывал на своем столе. Никаких признаков жизни, пока не заглянешь внутрь и не увидишь, как пульсировало сердце. Самое странное, что когда вы впервые видите бьющееся сердце, то ожидаете услышать ритм, который так часто ассоциировался с ним, но его почти не слышно. Вместо этого простое движение, как будто оно существовало независимо от всего. На самом деле сердце бьется всего пару раз, когда находится вне тела, и, хотя я знал научную причину, в тот момент, когда я держал Аву у ручья, то подумал, что, возможно, наши сердца действительно могли быть разбиты из-за неразделенной любви или трагедии.

Когда она, наконец, пошевелилась и открыла глаза, то сначала посмотрела на небо и тогда подметила, что солнце опустилось гораздо ниже, чем было, когда она засыпала в моих объятиях.