Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко Страница 14

— Что «у меня»? — Катя уже подходит ближе, берет мою руку так уверенно, что я не успеваю отдернуть. — Форма хорошая. Кожа сухая, кутикула грустная, но это не приговор. Мы не будем лепить стразы и тигра на безымянный. Сделаем аккуратно. Чисто френч.

— Я никогда не делала маникюр.

Катя смотрит на меня не с жалостью, а с интересом.

— Вообще?

— Вообще.

— Ну все случается в первый раз. — улыбается Катя.

Ануш смеется.

— Только без страз, — говорю.

— Клянусь маникюрным богам, — отвечает Катя. — Все будет строго, чисто и с правом на красоту.

Процесс тянется мягко.

Сначала Ануш смывает краску. Я откидываюсь в раковину, теплая вода течет по коже головы. Ее пальцы массируют виски, затылок, корни волос. Я почти засыпаю. Оказывается, когда кто-то трогает голову бережно, тело сначала не верит, потом сдается.

Шампунь пахнет травами и чем-то салонным — не дорогим, не элитным, но профессиональным. Не мыло из заводского туалета. Не средство «три в одном» из акции. Для волос отдельно. Для меня отдельно.

Потом ножницы.

Пряди падают на пол. Много. Больше, чем я ожидала. Седые, тусклые, отжившие. Я смотрю на них и чувствую странную смесь жалости и облегчения.

— Не жалко? — спрашивает Ануш.

— Жалко, — говорю честно. — Но это как списать старое оборудование. Амортизация закончилась, ремонт экономически нецелесообразен.

— Ой, бухгалтер ты моя, — фыркает Ануш. — Даже волосы у тебя по акту списания.

Когда Ануш сушит волосы, я краем глаза вижу в зеркале другую женщину. Не всю. Сначала — мокрые пряди, потом форма, потом цвет. Теплый каштан у корней, мягкие более светлые концы, волосы до плеч. Лицо открылось. Шея появилась — оказывается, она у меня есть. Челка-шторка ложится по бокам, не прячет, а обрамляет.

Ануш выключает фен.

— Ну, здравствуй, — говорит она моему отражению.

Я смотрю.

Долго.

Это не глянцевая женщина из рекламы. Не «после» из статьи «10 шагов к новой себе». У нее те же глаза, та же осторожность во рту, та же усталость где-то под кожей. Но цвет делает лицо теплее. Волосы двигаются. Седина не кричит. Я выгляжу не моложе даже — живее.

— Я так даже в двадцать не выглядела, — шепчу, поглаживая концы.

— В двадцать ты, наверное, еще не знала, что тебе можно, — говорит Ануш. — Красота — это не когда все ахнули. Это когда женщина сама себя перестала вычеркивать.

Катя машет из-за стола.

— Теперь руки сюда.

Я пересаживаюсь. Вытягиваю ладони на маленькую подушечку. Катя берет одну руку, разглядывает.

— Руки все время работают, да?

— Печатают. Моют. Считают. Переводят деньги, — вырывается у меня.

Катя не комментирует. Просто начинает обрабатывать кутикулу. Пилка шуршит тихо, ровно. Я смотрю, как мои пальцы постепенно перестают выглядеть виноватыми.

— У вас много таких? — спрашиваю. — Кто впервые приходит в тридцать три?

— Хватает. Обычно после сорока приходят и говорят: «Сделайте мне руки как у людей». Ты пораньше спохватилась.

— Тридцать три — это пораньше?

— Конечно. Тридцать три — это когда уже не совсем дура, но еще достаточно живая, чтобы все поменять.

Я улыбаюсь.

— Не уверена насчет «все».

— Все не надо. Все меняют только в сериалах и после плохих разводов. Нормальные люди меняют по одному участку. Сегодня волосы и руки. Завтра, может, обувь. Потом, глядишь, жизнь подтянется.

Френч получается аккуратный. Не вызывающий. Никакого блеска, только чистая линия, ухоженная кутикула, форма. Я смотрю на руки и впервые за долгое время не хочу их спрятать.

— Как будто не мои, — говорю.

— Твои, — отвечает Катя. — Просто ты их раньше в аренду работе сдавала.

Расплачиваюсь на стойке.

Сумма на терминале заставляет внутреннего бухгалтера встать в полный рост и начать служебное расследование. Волосы, маникюр, уход — все вместе больше, чем я когда-либо тратила на себя за один раз без практической причины.

Практическая причина, конечно, есть.

Я.

Но эта статья расходов в моей системе пока проходит с трудом.

Прикладываю карту. Терминал пищит.

Мир не рушится.

Ануш провожает до двери.

— Иди теперь купи что-нибудь не серое, — говорит она. — А то голова живая, а одежда еще в бухгалтерии сидит.

— Я подумаю.

— Нет, — Ануш качает головой. — Ты слишком много думаешь. Иногда надо просто делать.

На улице февраль тот же: серый снег, холодный воздух, машины, люди. Но что-то в том, как волосы касаются шеи, новое. Кончики щекочут кожу. Я все время хочу потрогать их и одергиваю руку — как будто кто-то может заметить, что мне нравится.

У подъезда в стекле вижу отражение и вздрагиваю. Мимо как будто прошла другая женщина. Не лучше. Не хуже. Просто видимая.

Я иду в торговый центр «Галактика». Сначала — по привычке — в магазин со скидками до 70 %. Руки сами тянутся к серой блузке. Ткань синтетическая, зато не мнется. Я беру ее, иду в примерочную, надеваю.

В зеркале — новая голова на старой жизни. Контраст почти смешной. Голова живая — одежда мертвая. Снимаю. Вешаю обратно.

Во втором магазине ко мне подходит консультантка с яркой помадой. На бейджике — «Инна».

— Здравствуйте! Ой, какой у вас цвет волос красивый. Давайте подберем что-нибудь подходящее?

Я теряюсь.

— Я просто посмотреть.

— Конечно. Все сначала просто смотрят, а потом уходят с пакетом. Какой размер?

— Сорок шестой. Иногда сорок восьмой.

Произносить размер вслух почему-то стыдно. Как будто я признаюсь не в цифре, а в моральном недостатке.

Инна кивает так, будто это просто информация. Не приговор.

— Отлично. Я принесу несколько позиций.

Она возвращается с охапкой: изумрудная блузка, бордовый мягкий трикотаж, темно-синее платье с мелким рисунком, кремовая рубашка, которую я сразу мысленно называю «слишком светлая для реальной жизни».

— Начнем с зеленой, — говорит Инна. — Она прямо под ваш цвет глаз.

В примерочной я надеваю изумрудную блузку. Ткань мягкая, прохладная, ложится по фигуре, но не обтягивает. Цвет глубокий, не ядовитый. Я поднимаю глаза к зеркалу и замираю.

Глаза действительно стали заметнее. Не потому что кардинально изменились. Потому что им дали фон.

— Можно? — спрашивает Инна за занавеской.

— Можно.

Девушка заглядывает и улыбается.

— Вот. Я же говорила.

— Это не слишком ярко?

— Это не ярко. Это вы просто привыкли быть фоном.

Я молчу.

Инна понимает, что попала, и тактично делает вид, что сказала только про цвет.

— Цена? — спрашиваю.

Она смотрит на бирку.

— Тысяча двести.

— Без акции?

— Без акции.

Внутренний бухгалтер хватается за голову. Но рядом с ним уже стоит Ануш и говорит: «Иногда надо просто оплатить, без сожалений».

— Беру, — говорю.

Потом меряю платье. Темно-синее, с мелким светлым рисунком, мягко обозначает талию. Ту самую, которую я