Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко Страница 13

Беру один, открываю на случайной странице, но не читаю. Смотрю на свои руки. Ногти короткие, кожа сухая. После вчерашней отмены перевода я весь вечер мыла посуду, хотя посуды было две тарелки и кружка. Руки пахнут дешевым мылом даже сейчас. Из-за перегородки слышу женский голос — густой, низкий, с легким акцентом:

— Все, Мариночка, поворачивайся. Посмотрим, что у нас получилось.

Через минуту выходит Ануш. Невысокая, плотная, в черном фартуке. Волосы темные, собраны в аккуратный пучок, на губах помада цвета спелой вишни. Глаза внимательные, темные, такие, от которых хочется выпрямиться и одновременно спрятаться.

Следом выходит клиентка с новым каре и лицом человека, которому вернули что-то забытое.

— Ой, ну красота, — говорит она, трогая кончики. — Спасибо, Ануш.

— Иди уже, — отмахивается Ануш. — Муж пусть теперь на море везет. Такая голова дома сидеть не должна.

Клиентка смеется, расплачивается и уходит.

Ануш вытирает руки полотенцем и смотрит на меня.

— Кира?

— Да.

— Иди, садись. Посмотрим, что у нас тут за история.

Не «волосы». История.

Я сажусь в кресло перед зеркалом. Ануш набрасывает на меня пеньюар профессиональным движением. Распускает мой пучок, волосы падают на плечи тяжело, тускло. Я вижу в зеркале седину у висков, неровные концы, общий цвет — мышиный, выгоревший от времени и равнодушия.

Ануш разделяет пряди пальцами, смотрит у корней, потом мягко берет меня за подбородок и поворачивает лицо к свету.

— Так, — говорит. — Рассказывай. Чего хочешь?

Я делаю вдох.

— Закрасить седину. Чтобы цвет был ровный, как мой родной, только без седины. И подстричь концы. Чуть-чуть.

Стандартный запрос. Без амбиций. Без риска. Ануш смотрит на меня через зеркало.

— «Чуть-чуть» — это когда женщина еще не решила, жить ей или просто подровнять то, что осталось.

Я моргаю.

— Простите?

— Ничего. Я вслух думаю. — Ануш берет прядь у лица. — Сколько тебе?

— Тридцать три.

— Молодая, — говорит она так уверенно, будто подписывает справку. — А глаза уставшие, как у моей соседки после трех мужей и двух ремонтов.

Я неожиданно фыркаю.

— У меня ни мужей, ни ремонтов.

— Значит, кто-то другой постарался. — Ануш отпускает прядь. — Седину можно закрасить. Только если сделать «как свой», будет опять мышка. Теплая, но мышка. Тебе надо цвет, чтобы глаза появились.

— Они и так есть.

— Есть-то есть. Только ты ими будто из-за занавески смотришь.

Я отвожу взгляд.

Ануш замечает, но не давит. Пододвигает планшет, показывает фотографии.

— Смотри. Вот мягкий каштан. Не черный, не красный, не «я ушла от мужа и купила леопардовое платье». Теплый. Можно растянуть цвет, концы чуть светлее. Не полосы, не деревня. Длина до плеч или чуть ниже. Лицо откроется. И челку не прямую, а мягкую, шторкой. Чтобы можно было спрятаться, если страшно, но не исчезнуть совсем.

Я смотрю на фото. Женщины «до» и «после». До — усталые, сжатые, как документы в переполненной папке. После — не идеальные, не журнальные, но в каждой появляется движение. Воздух.

— Страшно? — спрашивает Ануш.

— Да.

— Хорошо. Значит, не зря пришла. Если совсем не страшно — это просто кончики подровнять.

Внутренний бухгалтер поднимает голову: дорого, долго, не по плану, неясная целесообразность, экономический эффект не подтвержден. Другая часть меня — та, что вчера не нажала «перевести», — говорит тихо: «А почему нет?»

— Давайте, — говорю я. — Как вы считаете нужным.

Ануш кивает.

— Умница. Снимай кардиган, будем возвращать тебя в оборот.

Я улыбаюсь, хотя фраза странная.

Она смешивает краску в миске. Запах аммиака режет нос, глаза чуть слезятся. Фольга шуршит. Кисточка касается волос холодно, влажно. Ануш работает быстро и уверенно, как человек, который сорок лет держит чужие головы и знает: иногда женщина приходит не за цветом, а за разрешением.

— Где работаешь? — спрашивает она.

— На «МашЗаводе». Главный бухгалтер.

— О, — тянет она. — Деньги считаешь.

— Чужие.

— Самые опасные деньги — чужие. Свои хоть можно потратить и забыть. Чужие всегда с глазами.

— Свои я тоже плохо трачу.

— Это видно.

Я смотрю на нее через зеркало.

— По чему?

— По всему. По рукам. По волосам. По тому, как ты сказала «чуть-чуть». Женщины, которые умеют тратить на себя, так не говорят. Они говорят: «Сделайте мне красиво». А ты просишь так, будто занимаешь место в очереди без талона.

Мне хочется возразить. Не получается. Фольга ложится на пряди. Я постепенно превращаюсь в странное серебристое существо с антеннами.

— На себя тратить стыдно? — спрашивает Ануш.

— Не стыдно, — автоматически отвечаю. — Просто есть более важные вещи.

— Например?

— Родителям помогаю. Лекарства. Санаторий. Сейчас дачу хотят.

— Они хотят, а ты платишь?

Я молчу. Кисточка замирает на секунду.

— Понятно, — говорит Ануш. — У всех свои формы благотворительности. Кто-то кошкам помогает, кто-то детям, кто-то родителям, которые все никак не наедятся.

Я чувствую, как в горле встает ком.

— Они меня вырастили.

— И что? — спокойно спрашивает Ануш. — Теперь надо всю жизнь выплачивать им себя частями?

Фраза попадает туда, где вчера завис палец над кнопкой «перевести». Я отвожу глаза. Но зеркало не дает далеко уйти.

— Я не знаю, как иначе, — говорю тихо.

Ануш не отвечает сразу. Продолжает наносить краску. Потом кладет ладонь мне на плечо — коротко, поверх пеньюара. Не сюсюкает. Не жалеет. Просто фиксирует: я услышала.

— Иначе учатся, — говорит Ануш. — Медленно. Сначала волосы. Потом руки. Затем платье, которое очень хотела, но всегда откладывала. Потом слово «нет». Самое трудное — не цвет подобрать, а разрешить себе не быть удобной.

Слеза срывается сама. Я не успеваю ее удержать. Она катится по щеке и падает на пеньюар.

— Тихо, главбух, — говорит Ануш. — Плачь. Здесь все смоется.

И это почему-то добивает. Я плачу не сильно, но честно. С фольгой на голове, в парикмахерской «Стиль», под запах аммиака и кофе. Плачу не потому, что жизнь внезапно стала трагичнее, а потому что кто-то впервые сказал: «Можно».

Пока краска «схватывается», в салон влетает девушка в пуховике, с мокрыми волосами и лицом человека, у которого дома конец света.

— Катюх! У меня потоп! Соседи сверху! Я на маникюр не приду, прости, в следующий раз с меня бутылка шампаня!

У маникюрного стола поднимает голову мастер — короткая стрижка, яркий лак на ногтях, бейдж «Екатерина».

— Прямо сейчас?

— Прямо! Там река по коридору!

Девушка исчезает так же быстро, оставляя за собой запах мокрого снега и паники.

Катя вздыхает.

— Окно на два часа. Хоть чай попью.

Ануш смотрит на меня через зеркало. Я сижу с фольгой на голове, руками из-под пеньюара и размазанной слезой на щеке.

— А у нас тут человек с руками, которые кричат о помощи.

Я тут же прячу пальцы.

— Нет-нет. Спасибо. Маникюр