Звонкие чувства - Зина Кузнецова Страница 13

Почему-то раньше Розу это не задевало так сильно. Но именно сейчас, в последний школьный год, когда она уже почти женщина, она ощутила нехватку… чего? Она призадумалась, стараясь понять, чего же ей так не хватает, пока дядя Виля шел к их столику. Любви? Но ее любят. Да и ей не стоит жаловаться на жизнь. Все, в общем-то, неплохо. Но ей никогда не дарили цветы просто так, чтобы порадовать. Роза вспомнила, как однажды, еще до развода, папа резко сказал маме: «Почему ты всегда расстраиваешься, когда я не дарю цветы? Я много раз говорил тебе, что считаю это пустой тратой денег. И даже если они тебе нравятся, ты должна понять, что это никчемный и полностью заштампованный жест. Разве не достаточно того, что я трачу на тебя свое время? Время – самое ценное. Оно невосполнимо. А я с тобой целый день решил провести».

Пусть цветы – это дорого и бесполезно, но хоть разик… Что ж она, совсем не достойна этого? Девочки выставляют посты с пятью тюльпанчиками. Девочек забирают из школы и помогают донести рюкзаки. Девочкам не дают тащить тяжелые пакеты из магазина. А что же ей? Что же ей нужно сделать, чтобы стать такой девочкой? Какой ей надо быть, чтобы хоть какой-нибудь мужчина проявил заботу? Что с ней не так?

– Опаздун, – с улыбкой сказала Анна Сергеевна, обнимая дядю Вилю. – Я боялась, что мы без тебя все съедим.

– Прошу прощения, ходил в больницу, – ответил он, садясь рядом.

– А что случилось? – спросила Роза.

– Вчера на глаза ужасно давило. Все указывало на то, что это глаукома.

– Боже, Виль, выкинь этот свой словарь «Все болезни от А до Я», – сказала мама.

– А свои знания в медицине мне куда выкинуть? Здоровье – штука хрупкая. Особенно мое. Я помру, кто в этом городе оперировать будет? Ты помнишь, я все детство болел.

– У тебя просто часто был насморк.

– От любого сквозняка.

– Папа правильно говорил, закалка и контрастный душ решили бы все твои проблемы.

– Издевательства над собой не помогают прожить долго и счастливо.

Анна Сергеевна рассмеялась, и Роза тоже улыбнулась для вида.

Когда мама и дядя начали по-семейному пререкаться, она откинулась на спинку кресла, оглядела кофейню, в которой почти у каждой девушки на столе стояли в вазе цветы, и погрузилась в уныние. Жгучая обида жгла ее изнутри. Обида на то, что она должна быть такой целеустремленной и сильной, обида на то, что папа никогда не встречал ее из школы и не защищал, обида на то, что ей не хватило мужской заботы и нежности, что над ней никогда не тряслись, как над драгоценностью. И когда обида и боль достигли пика, Роза защитила себя одним единственным возможным ей способом. Решила, что ей это и не нужно.

Домой они вернулись ближе к вечеру.

– Я приму ванну, – сказала мама, и дверь ванной комнаты закрылась.

Роза наконец смогла отлепить от губ натянутую улыбку. Сняла с себя платье, колготки, укуталась в теплый свитер, пижамные штаны и устроилась на кухне с чашкой чая и очередным хорошим рассказом из английской классики.

Вдруг лежащий рядом телефон завибрировал.

Первое сообщение, отправленное не в соцсети, а через эсэмэс, не отличалось оригинальностью.

Неизвестный номер: Привет.

Вмиг Роза вспомнила о таинственном человеке, который, желая сделать ей подарок, попросил Лесю Волкову узнать ее точный адрес.

Дрожащими от волнения и вдруг нахлынувших приятных чувств пальцами Роза написала:

Роза: Привет. А кто это?

Неизвестный номер: Твой поклонник.

Неизвестный номер: Открой входную дверь.

Неизвестный номер: Сюрприз.

Роза вскочила со стула и поспешила в прихожую. В глазке никого не было видно. Руками, в которых вдруг не оказалось никакой силы, Роза повернула замок и приоткрыла дверь, которая что-то толкнула. Перевязанная красной лентой белая коробочка примерно такого же размера, как и коробка из-под обуви, только квадратная, стояла на коврике.

Роза взяла ее, захлопнула дверь и поспешила к себе в комнату.

Телефон снова завибрировал.

Неизвестный номер: С 8 Марта!

Роза читала сообщение и одновременно снимала с коробки ленточку. Первое, что она увидела, когда убрала крышку, – целая горка гематогена с курагой и рядом пять или шесть мороженок «Магнат» со вкусом шоколада.

Грусть и разочарование вдруг волной накатили на Розу. Эх, Леся Волкова, что же ты соврала… Зачем нужно было отрицать, что этот поклонник младше.

В коробке лежала небольшая открытка, написанная мальчишеским неровным почерком:

«Оставайся такой же красивой и невероятной.

Митя»

Он все-таки подписался. Смелый, искренний мальчик!

Совладав со своими первыми чувствами, Роза взяла телефон и написала:

Роза: Спасибо большое.

Тут же прилетел ответ:

Митя: Пожалуйста.

Своя собственная благодарность показалась Розе чересчур скупой и холодной и она решила добавить:

Роза: Это очень мило. Мне приятно.

Митя: Я старался. Ты прочитала записку?

Роза: Да.

Сейчас Роза намеренно больше ничего не написала. Что тут можно сказать? Ведь это почти прямое признание в любви. Тут одним «спасибо», даже большим, не отделаться. Придется говорить начистоту, а этого Роза и боялась. В том, чтобы разбить чье-то сердце, мало приятного.

Митя: Я еще много всего хотел написать, но там бы не поместилось.

Роза улыбнулась. Как-то странно устроен мир. Совсем еще юный мальчик, который даже знаки препинания не умеет грамотно расставлять, вдруг ведет себя по-взрослому храбро и порядочно.

Роза: Митя, очень мило с твоей стороны. Сюрприз великолепный.

Митя: Я долго думал, что подарить. Но решил вот так. Ты прости, что тебе эти гематогенки надоели уже.

Роза вспомнила, как несколько дней назад, когда они вместе шли из школы домой, она сказала ему, что думает, что наелась этих гематогенок с курагой за всех людей мира. Митя тогда глянул на нее как-то странно. Теперь она поняла почему.

Роза: Да нет, я все еще их люблю.

Телефон снова завибрировал в руке.

Митя: Ты знаешь, откуда я взял твой адрес и номер. Я думаю, догадываешься.

Роза: Да уж, сложила два и два. Но я и тогда догадывалась.

Митя: Когда.

Роза: Как только Леся спросила.

Митя: То есть ты знала, что я приду. То есть ожидала.

Роза: Это была просто догадка. Но нет, для меня это был неожиданный сюрприз.

Какое-то время телефон молчал, словно Митя не мог решить, писать что-то, что