Целься в сердце - Наталия Леонова Страница 12

Он догнал ее у стеклянных дверей, схватил за локоть. Пальцы горячие, влажные. Она дернулась.

— Отпусти.

— Ты слышала меня? Я окликнул три раза.

— Не слышала.

— Врешь.

Она повернулась. Они стояли так близко, что она чувствовала его запах — мятный гель, пот, его кожа. Подошвы скрипели по начищенному полу. Рядом прошла пара с чемоданами, не заметила их.

— Ты с ней? — спросила Арина тихо, почти беззвучно.

Глава 12. Мадрид. Первая тренировка

Мирко проснулся в пять утра. Не от будильника — сам. Тело само подняло его с кровати, как будто кто-то дернул за ниточку. Номер отеля пах дорогим деревом и дезинфектором — резким, сладковатым. За окном шумела трасса М-30, вдалеке мигали огни Мадрида.

Он говорил себе в самолете, что не будет искать ее взглядом. Что она — как пустая подача: прошла, забыл. Но в аэропорту, когда он увидел ее в толпе, дыхание перехватило. Она вышла из стеклянных дверей — бледная, с темными кругами под глазами, в кепке, надвинутой на лоб. Он замер. Не мог отвести взгляд.

Она заметила его, но прошла мимо, разговаривая с Ольгой. Он окликнул — не обернулась. Пришлось догонять, схватить за локоть. Ее кожа оказалась горячей и влажной. Она дернулась, вырвалась, и тогда прозвучало это: «Проваливай к своей Милице». А взгляд — злой, ревнивый, такой, от которого внутри все переворачивается.

Он не стерпел, ответил: «Ты сама не имеешь права ревновать». И тут же пожалел. Ее глаза потемнели, она развернулась и ушла, а он остался стоять, чувствуя себя последним дураком. Но она ревновала — он это видел, и это было единственное, что имело значение.

В отеле, получая ключ, он спросил у портье, на каком этаже живет сборная России. Портье не знал. Мирко стиснул ключ-карту так, что пластик хрустнул.

Он сел на край кровати, опустил ноги на ворсистый ковер. На полу стояла пустая бутылка из-под воды — пластик смялся, когда он сжал ее во сне. Он помнил, как сжимал, но не помнил, что снилось. Тело помнило лучше, чем мозг.

Он не скучал. Он не мог скучать по женщине, которую ненавидел. Но каждый раз, когда он закрывал глаза, видел ее веснушки.

Холодный душ — вода иголками впилась в кожу, согнала остатки сна. Он смотрел в кафельную стену, на сколы, на грязный шов между плитками. В голове проигрывался матч с Вороновым — двойная ошибка, эйс, крик судьи. Но поверх этого — ее лицо. Он тряхнул головой, закрыл воду.

Драган ждал в холле в семь утра. Старый серб сидел в кресле у фикуса, листал блокнот — те же записи, что и в Монте-Карло. Пахло от него кофе и ментоловыми леденцами.

— Выспался? — спросил Драган, не поднимая головы.

— Нет.

— Тогда пьем кофе. Двойной.

Они молча прошли в ресторан. Свет люстр отражался в начищенных тарелках, пахло выпечкой, маслом, жареным беконом. Мирко заказал черный кофе, без сахара. Драган — омлет и травяной чай.

Когда он пил кофе, его пульс подскочил. Не от кофеина. Просто в ресторане стало тише, и к столику у окна прошла группа людей. Он не обернулся, но узнал их по походке, по жестам — расслабленным, но профессиональным. По тому, как одна из них — хрупкая, с пепельным хвостом — поправила лямку рюкзака. Он знал, кто вошел.

Драган поднял глаза.

— Не смотри, — сказал он.

— Я и не смотрю.

— Твои зрачки расширились.

Мирко опустил взгляд в чашку.

— Сегодня разминочная тренировка на соседних кортах. Ты должен смотреть на мяч, а не на нее.

— Я знаю.

— Ты ждал ее в аэропорту, — сказал Драган, не спрашивая, утверждая. — Я видел, как ты крутил кофе в руке и смотрел на табло прилетов.

— Я не ждал, — ответил Мирко, отворачиваясь.

— Не ври, — старый тренер покачал головой. — Я тебя не первый год знаю.

Мирко не ответил. Через две минуты он услышал ее смех — тихий, дежурный, адресованный кому-то из команды. Кофе стал горьким, язык защипало.

Тренировочные корты в Мадриде были расположены в одном комплексе — два соседних грунтовых поля, разделенные сеткой и узким проходом. Мирко вышел на свой корт в десять утра. Солнце уже поднялось, жара стояла сухая — воздух дрожал над линиями, на губах оседал песок. Грунт под кроссовками был рыхлым, как пудра, ноги утопали на сантиметр в глубину. Запах земли, взбитой мячами, смешивался с запахом горячего пластика от рекламных щитов.

Драган стоял у скамейки с блокнотом и секундомером.

— Разминочные подачи. Две серии по десять.

Мирко взял мячи из корзины. Резина пахла новой, резко. Он попытался сосредоточиться, но краем глаза уже следил за соседним кортом.

Она вышла через несколько минут. В белой футболке, в шортах, с кепкой, надвинутой на глаза. Максим подавал ей мячи, Артем стоял у сетки. Арина била зло, резко, с каким-то надрывом. Каждый удар — как выстрел.

Мирко смотрел на ее руки, на запястья, на то, как ракетка рассекает воздух. Его пальцы помнили ее кожу. Помнили, как она сжимала его плечи в тренажерке, как дрожала. Он почувствовал, как ладони становятся влажными, и вытер их о шорты.

Она не поворачивалась к нему. Но он знал — она чувствует его взгляд. На затылке, на лопатках, на пояснице. Ее спина напряглась, плечи поднялись. Это была немая перепалка. И внутри у него все сжалось — не от злости, от того, что он не может к ней подойти.

— Ты бьешь как любительница, — сказал Мирко, не повышая голоса. Между кортами было метров десять, но она услышала.

Арина остановилась, повернулась к нему. Ее серо-голубые глаза зло блеснули.

— А ты подаешь как старик. Ракетой не маши, береги спину.

Драган закашлял. Артем поднял голову, напрягся.

— Не отвлекайся, — бросил сербу старый тренер.

— Я не отвлекаюсь.

— Ты стоишь с ракеткой в руке и смотришь на нее, как на матч-пойнт.

Мирко отвернулся, ударил по своему мячу. Глухой звук — струны вибрируют, отдача в локоть. Второй — в аут. Третий — тоже.

Пот стекал по лицу, смешиваясь с раздражением. Он злился на себя, на нее, на то, что его тело не слушается, когда она рядом.

— Соберись! — рявкнул Драган.

— Я собран.

— Ты смотришь на нее, а не на мяч.

— Не смотрел бы, если бы она не светилась как маяк.

Драган покачал головой.

На соседнем корте Артем тоже заметил перепалку. Он подошел к сетке, разделяющей поля, и сказал по-английски:

— Петрович, свои ошибки разбирай на своей половине.

— Я не лезу