Жестокие игры - Диксон Уиллоу Страница 12

— Что было дальше?

— Он схватил меня за голову и держал под водой, пока я был в шоке. Я вырвался, и он убежал.

— Ты видел что-нибудь, что могло бы помочь его опознать?

Он качает головой.

— Я был слишком занят тем, чтобы не утонуть и выкашлять всю проглоченную воду. А он выключил свет, когда убегал, так что я буквально ничего не видел в течение долгого времени.

Тот, кто это сделал, был чертовски умен, оставив его в полной темноте, пока он был без сознания. Или ему просто повезло, и он сделал правильный выбор, когда запаниковал и убежал.

— А до этого ты ничего не видел? Никого другого в комнате, никаких следов, характерную маску? Ничего?

Он снова качает головой.

— Он был в тени.

Я несколько секунд покусываю нижнюю губу и пытаюсь понять смысл того, что он мне только что сказал.

— Почему тебя это волнует? — спрашивает он, его голос такой тихий, что едва слышен.

Что-то в его тоне заставляет мое сердце сжаться. Он звучит так уязвимо, так разбито и потерянно. По какой-то причине это в миллион раз хуже, чем когда он скрывается за маской бесчувственного безразличия.

— Я думал, ты будешь рад, что кто-то пытался меня убить. — Он тихо смеется, но в его смехе и глазах нет юмора. — Я думал, ты будешь злиться, что им это не удалось.

Я сажусь на пятки, мне не нравится то, что его близость делает со мной.

Может, это из-за смеси алкоголя и травки, которая все еще осталась в моем организме, но у меня появляется странное желание утешить его. Обнять его и просто подержать, чтобы он знал, что он не один.

— Если кто-то напал на тебя в доме, это значит, что он либо живет здесь, либо работает с кем-то, кто здесь живет, — говорю я, мне не нравится, как хрипло звучит мой голос.

— Или он проник сюда.

— Возможно, но маловероятно. — Я потираю руки о бедра, просто чтобы чем-то их занять. — С камерами и журналами регистрации входов в систему практически невозможно проникнуть и остаться незамеченным без посторонней помощи. Завтра мы с близнецами вытащим журналы и получим разрешение от Джордана и ребят, чтобы проверить записи и убедиться, но мое чутье подсказывает мне, что мы имеем дело с кем-то изнутри.

— Как ты думаешь, они напали на меня потому, что это я, или потому, что я легкая мишень? — спрашивает он. — Я не из Ребелов, так что это не вызовет какой-то ответной реакции или мести, как если бы я был кем-то важным.

— Ты можешь и не быть Ребелом, но ты живешь здесь. — Мой тон гораздо резче, чем я хотел. — Ты так же мой сводный брат и живешь в моей комнате. Нападение на тебя — это нападение на меня, и это то же самое, что объявление войны.

— Ты даже не любишь меня, но готов пойти на войну за меня? — Он выглядит искренне сбитым с толку, как будто действительно не понимает, что я имею в виду.

— Так бывает, когда что-то принадлежит мне. — Я наклоняюсь ближе, останавливаясь, когда наши лица оказываются всего в нескольких сантиметрах друг от друга. — Я не выбирал этого и не хочу, чтобы ты был здесь, но ты здесь. Это значит, что ты мой, и я всегда защищаю то, что принадлежит мне.

Он сглатывает, его глаза широко раскрыты в невинном удивление.

— Ты достаточно долго в семье, чтобы знать, что мы защищаем то, что принадлежит нам, — продолжаю я. — Ты не мятежник и у тебя нет фамилии Хоторн, но не заблуждайся, Феликс, ты — член семьи, и это делает тебя одним из нас, независимо от того, что мы чувствуем друг к другу.

Он кивает, всего лишь слегка наклоняя голову, чтобы показать, что понимает.

— Хочешь, я позвоню школьному врачу? — спрашиваю я. — Полагаю, есть причина, по которой ты этого не сделал.

Он несколько раз моргает, явно пытаясь понять, почему разговор резко изменил направление. — Не звони им.

Я не спрашиваю, почему. Я бы тоже не позвонил.

Персонал здесь лоялен к нашим родителям, а не к нам. Они знают, кто платит их зарплату и держит эту школу вдали от скандалов и внимания тех, кто может задавать вопросы о том, как здесь все устроено. Мы не можем им доверять, и ни для кого не секрет, что им плевать на нас, пока мы платим за обучение.

— У тебя когда-нибудь было сотрясение мозга? — спрашиваю я, вставая.

Он смотрит на меня, его голубые глаза широко раскрыты, но ясны, покраснение исчезло. Цвет вернулся на его лицо, а губы приобрели свой обычный темно-розовый оттенок. Он все еще в плохом состоянии, но ему уже лучше, чем когда я его нашел.

— Нет.

Я обхожу его и прощупываю под подушкой. Вместо изношенных пижамных штанов и поношенной рубашки, которые я ожидал найти, моя рука не нащупывает ничего.

— Где твоя пижама?

— Какая пижама?

Я удивленно смотрю на него.

— Я не ношу пижаму, — поясняет он.

— Но я видел, как ты ее носишь.

— Ты видел, что я надеваю после того, как встаю, или перед тем, как ложиться спать. — Его губы слегка приподнимаются в едва заметной улыбке. — Я сплю голым.

По какой-то безумной причине мой мозг как будто запнулся от его признания, и я опускаю глаза на его колени. Почему мысль о том, что он спит в моей комнате голым, возбуждает меня?

Это даже не похоже на обычное возбуждение. Эта мысль меня не заводит. По крайней мере, я так думаю. Я увлекаюсь странными вещами, но меня не привлекают мужчины, так почему, черт возьми, мне так нравится эта идея?

Алкоголь и травка влияют на меня сильнее, чем я думал.

Он ухмыляется.

— Ты что, собираешься схватиться за жемчуг? Это немного лицемерно, учитывая, что ты спишь в них. — Он смотрит на мои боксеры.

— Просто удивлен, что такой зажатый ханжа, как ты, не носит пижаму с ножками. Неправильно снова начинать оскорблять друг друга и вести себя как придурки просто так, но я слишком перебрал и слишком устал, чтобы осознать эту странную новую энергию, между нами.

Его ухмылка исчезает, но он не закрывается и не надевает свою маску.

— Даже чопорные ханжи любят время от времени ходить без трусов.

— Тебе нужно что-нибудь от боли? — я стараюсь сделать свой голос как можно более скучным. Мне нужно закончить