Непристойное Рождество - Тадж Сиктерат Страница 2

– Я больше не твой приемный брат, Нора, - шепчет Кэллум, вытирая последние слезы с моих щек, затем медленно выпрямляется. – Я больше не тот тощий, испуганный ребенок. Тюрьма изменила меня, ты знаешь. Пятнадцать лет, Нора. Пятнадцать гребаных лет, которые ты у меня отняла. Но не волнуйся, детка, я не сержусь, только не на тебя. Я проводил каждый день за решеткой, отсчитывая время до того момента, когда смогу выйти на свободу и вернуть то, что принадлежит мне.

Он подносит руку к моему лицу и обхватывает мою щеку. На секунду я забываю, кто этот мужчина передо мной, и пытаюсь связать это нежное прикосновение с ужасными преступлениями, которые, как я знаю, совершили эти самые руки.

Когда он снимает маску, наклоняется и прижимается губами к моему лбу, мне хочется закричать.

Он все еще похож на Кэллума, но совсем не похож. Он крупнее, чем тот подросток, которого я помню, и явно старше, и его красивые, выразительные черты лица сменили испуганное, опухшее лицо, которое я знала раньше.

Единственное, что в нем не изменилось, это его глаза — один голубой, другой карий. Раньше я доверяла этим глазам все свои тайны, все страхи и мечты, но, глядя в них сегодня, я не вижу ничего, кроме предательства, боли и страданий.

– Хочешь, я вытащу кляп, детка? - Спрашивает Кэллум мягким голосом, и если бы я не знала его лучше, то приняла бы его тон за заботу.

Я киваю, потому что это все, что я могу сделать в данный момент.

Уголок его губ подергивается, но улыбка так и не появляется, и его плечи слегка расслабляются.

– Хорошо, я могу это сделать. Я могу сделать все, что ты захочешь, но ты должна пообещать мне одну вещь. Ты сможешь это сделать, детка? Ты можешь пообещать мне, что не закричишь, как только я вытащу кляп?

Я снова киваю, на этот раз более энергично, в основном потому, что у меня болит челюсть от напряжения, потому что я все это время держала рот широко открытым.

Кэллум одаривает меня широкой улыбкой и нетерпеливо заводит руку мне за голову, чтобы расстегнуть ремни, прикрепленные к кляпу. Его рука задевает чувствительное место, отчего я шиплю, и он тут же убирает руки.

– О, нет, я сделал тебе больно? Мне так жаль, детка, я не хотел.

Не хотел, черт возьми. Конечно, он хотел причинить мне боль, иначе он не ударил бы меня так сильно, чтобы вырубить. Очевидно, когда он планировал этот кошмар, он понимал, что есть шанс нанести серьезный ущерб здоровью или, по крайней мере, нанести серьезные телесные повреждения.

Он снова тянется к ремням, наконец расстегивает пряжку и осторожно вынимает кляп у меня изо рта.

– Ну вот, так лучше?

Я двигаю челюстью, закрывая и открывая рот, радуясь облегчению, которое переполняет меня. Я понятия не имею, как люди делают это по собственной воле — боль просто ужасная.

В тот момент, когда я, наконец, фиксирую выражение лица и закрываю рот, его губы оказываются на моих. Большие ладони Кэллума обхватывают мое лицо, и, воспользовавшись моим вздохом удивления, он проникает языком мне в рот. Он целует меня не так, как будто умирает с голоду, будто поцелуй - единственное, что может спасти ему жизнь.

Вскоре его поцелуй становится более агрессивным, как будто он пытается завладеть всем, что у меня есть, одними губами.

Когда Кэллум наконец отстраняется, я задыхаюсь, а его губы припухли. Он прижимается своим лбом к моему и горько смеется.

– Пятнадцать лет, детка. Пятнадцать гребаных лет я ждал, когда это случится, и мое собственное тело предает меня, требуя кислорода. К черту дыхание, я хочу целовать тебя вечно.

На этот раз, когда он наклоняется, чтобы снова поцеловать меня, я быстро отворачиваюсь, чтобы избежать его губ. Кэллум кладет руку мне на затылок и больно сжимает его, а другой рукой против моей воли поворачивает мою голову, чтобы снова поцеловать.

Если предыдущий поцелуй показался мне агрессивным, то этот не сравнится с ним. Он целует меня с такой силой, что я боюсь, как бы он не оставил синяки, и когда его зубы захватывают мою нижнюю губу, я чувствую вкус крови во рту.

Когда он снова отстраняется, Кэллум выглядит совершенно обезумевшим.

– Ты. Принадлежишь. Мне.

Он рычит.

– Однажды я уже сидел в тюрьме, и я не против туда вернуться, если это означает, что ты останешься со мной. Моя, Нора, только моя. Вбей это в свою тупую башку!

Так же внезапно, как он разозлился, Кэллум успокоился, поднял с пола маленькую коробочку и снова открыл ее. Он не торопился, осторожно вынул кольцо из коробочки и надел его мне на палец.

– Видишь, идеально подходит, - шепчет он, затем смотрит мне в глаза и ухмыляется. – Моя.

– Ты сумасшедший, - шепчу я, и мой голос звучит слабее, чем мне хотелось бы.

– Да, я без ума от тебя, детка, - с ухмылкой парирует Кэллум.

Я быстро качаю головой и стараюсь говорить более уверенно.

– Нет, не это. Не искажай мои слова. Я имела в виду, что ты блять свихнулся!

– Свихнулся? Милая, я сошел с ума в ту же секунду, как попробовал тебя на вкус, - мурлычет он и подмигивает мне.

Не могу поверить, что оказалась в таком положении. Из всех ужасных вещей, которые могли со мной случиться, случилось именно это.

Сделав глубокий вдох, я пытаюсь успокоиться, но то, как он смотрит на меня, словно я его очередная добыча, выводит меня из себя. Гнев закипает в моих венах, когда я наклоняюсь ближе к нему и шиплю ему в лицо:

– Ты больной ублюдок, ты знаешь это? Ты убил мою мать у меня на глазах, прямо рядом с рождественской елкой! Ты думаешь, я брошусь к тебе в объятия и буду умолять о любви? Ты действительно думаешь, что я захочу отпраздновать день убийства моей матери, с тем самым человеком, который отнял ее у меня?

Лицо Кэллума искажается от ярости, когда он кричит:

– Она должна была умереть! Эта сука не позволяла мне любить тебя!

Его руки хватают меня за плечи и больно сжимают, когда он рычит.

– Ты всегда была моей, Нора, и всегда будешь, нравится тебе это или нет.