Лихие приключения вдовы со стажем - Елена Аркадьева Страница 9

Локвуд на мгновение замер, словно удивленный прямотой вопроса. Потом его губы снова растянулись в той же мерзкой, самодовольной улыбке. Он понимающе кивнул, сделал шаг назад, сложив руки на животе.

— Ах, Катрин, Катрин! Все так просто и так предсказуемо. Ваш покойный супруг, будучи мудрым человеком, предусмотрел всё в брачном контракте. В его… дополнениях.

Он произнёс последнее слово с особым, ядовитым удовольствием.

— Пункт о трауре, моя дорогая, четкий, недвусмысленный: год полного строжайшего затворничества. Его нарушение аннулирует ряд имущественных прав, включая право на приданое невесты.

Я медленно подняла на него взгляд, заставляя свое лицо оставаться непроницаемым и спокойным.

— И суду будут представлены неоспоримые доказательства, — продолжил он, его голос стал тише, интимнее, словно он делился грязным секретом. — Свидетели, которые готовы подтвердить, что вы явно пренебрегали скорбеть по усопшему. Все это, увы, рисует женщину с низменными моральными принципами…

О, как заговорил?! В моей голове, однако, родилась холодная, ясная мысль: они так уверены в своём козыре, что, практически, показали его заранее. Что ж, господа «хорошие», я теперь знала, с чем мне предстоит бороться.

— Я поняла, — проговорила я ровным, почти бесстрастным голосом. — Благодарю вас за разъяснения, господин Локвуд. Мне нужно время, чтобы обдумать ваше предложение.

Его ухмылка стала шире. Он принял мое спокойствие за капитуляцию.

— Конечно, конечно. Но недолго, моя дорогая. Завтра я буду ждать вашего окончательного ответа. И не заставляйте нас прибегать к менее элегантным методам…

* * *

Судебные слушания?! Может быть, именно этого так боялась «прозрачная» леди?

Обдумывая предложение адвоката, я снова погрузилась в воспоминания.

До сих пор с очевидной ясностью перед моим взором всплывала картина, как я лежу в белой, пропахшей карболкой палате, и все тело ноет от невыносимой боли. Но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри.

С постоянной регулярностью память подкидывала одни и те же сцены, которые вызывали нечеловеческие мучения. Холодный ночной воздух, внезапно хлестнувший в лицо. Дикий, нечеловеческий крик — мой собственный. А потом — глухой удар, отдающийся болью сразу во все тело.

Я упала не на землю, а на покатую, просевшую от времени крышу старой хозяйственной постройки, что притулилась прямо под окном, из которого меня выбросил неверный муж. Пролетела, наверное, от силы полтора метра. Этого хватило, чтобы не разбиться насмерть, но сломать три ребра и левую руку. И потерять то единственное, что действительно было ценным.

Врач, усталый и безразличный, хмуро сказал:

— С вами всё будет в порядке. Кости срастутся. А вот ребенка вы потеряли. И, учитывая характер травм, вам больше не суждено стать матерью.

Он сказал это так буднично, как о погоде. И тогда я перестала сдерживаться. До этого был шок, приводивший в состояние полного оцепенения, а теперь хлынули слёзы, не рыдания, а тихий, бесконечный отчаянный поток. Я плакала о малыше, которого даже не успела почувствовать, о своем травмированном теле, о предательстве, которое было больнее всех переломов.

Именно в этот момент на пороге палаты появилась Ольга Петровна, бывшая коллега моего первого мужа, которая до меня занималась каталогизацией его коллекций.

— Катюша, хватит плакать, слезами горю не поможешь, — её голос, твердый и низкий, был без тени фальшивой жалости. — Эти люди не только выкрали и распродали бесценную коллекцию Вилена Кузьмича, они сознательно покушались на твою жизнь, и ты не погибла лишь по воле случая.

Она выдержала паузу, глядя на мое, искаженное болью лицо.

— Уже заведены уголовные дела, — продолжила посетительница, — по факту кражи и покушения на убийство. Но самое грязное и неприятное, что тебя ожидает, — это развод. И развод не с джентльменом, а практически с уголовником. Нужен не просто адвокат, Катерина, — нужен боец. Хладнокровный, умный и абсолютно беспринципный в хорошем смысле этого слова, который будет бить твоих врагов их же оружием.

Эта умная, резкая и бесстрашная женщина протягивала мне руку помощи.

— Пора призвать профессионала. Я уже договорилась о встрече, он будет у тебя завтра.

На следующий день в мою палату вошёл мужчина лет тридцати пяти, невысокий, подтянутый, в безупречном, но не вычурном костюме. Он не улыбался, просто пожал мне здоровую руку и представился:

— Яков Самсонович Левин, — голос был спокойный, но с металлическими нотками. — Вам рассказали, зачем я здесь?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Что-то в его энергичных движениях и остром взгляде напоминало хищную птицу.

— Хорошо, — кивнул он, доставая блокнот и ручку. — Тогда начнем. Расскажите мне всё с самого начала…

И он слушал. Слушал часами, не перебивая, а лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Я тогда поняла, что он мастер своего дела, хладнокровный «инструмент» моего будущего возмездия.

Глава 10

— Закон есть закон, Катюха! — так Яков Самсонович в статусе моего третьего мужа учил меня уму разуму. — Всегда уважай букву закона!

Мы сами не заметили, как привязались друг к другу. Три года нескончаемых слушаний, переносов, нервных ожиданий вердиктов судей.

Я вначале была просто его клиенткой, Левин — моей бронёй и защитой в бесконечной изматывающей «войне»: бракоразводный процесс, который, на мой взгляд, тянулся непозволительно долго, уголовные дела, нависшие тяжелым бременем.

Я была для него в ту пору очередным, пусть и сложным, кейсом. Он для меня — единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться, чтобы не утонуть.

Я стала различать оттенки его усталости за профессиональной маской, едва заметную искру азарта, когда он находил брешь в аргументах оппонента, привычный жест — поправить очки, когда нужно было выиграть время. Мы стали практически неразлучны: его постоянные звонки с обновлением информации, мои тревожные сообщения глубокой ночью, на которые он, к моему удивлению, всегда отвечал.

И вот однажды я поймала себя на мысли, что у меня, кроме него, никого нет: ни родственников, ни друзей, ни просто добрых знакомых. Помню, как Яков заявился ко мне на квартиру без звонка поздно вечером и начал недовольно ворчать:

— Мне надоело мотаться на другой конец города, чтобы в очередной раз вытереть тебе сопли! Поэтому собирай свои вещи и перебирайся ко мне. Да, и если тебе от этого станет спокойнее, то мы можем официально оформить наши отношения.

Это было самое неромантическое предложение руки и сердца, которое у меня было!

И я, к своему