Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт Страница 9

Вначале я просто перестала затравленно оглядываться на улицах города. Спустя год научилась гордо держать спину и дистанцию от тех, кто действительно мог бы быть для меня опасным.

Я обустроила быт и жизнь так, как мне хотелось. Почти стала хозяйкой своей судьбы. И, разумеется, стоило мне хоть на миг поверить в эту зыбкую, выстраданную стабильность, как богиня, с её безупречным чувством юмора, решила, что пора устроить реванш.

В тот вечер я от скуки заглянула в один из сотен храмов Ариннити. Там вечно пахло сушёными травами, ладаном и приторной благостью, от которой можно было задохнуться.

Местные служительницы тихо меня ненавидели — слишком уж я выбивалась из их благочестивого антуража. А мне, признаться, нравилось глумиться над прихожанами, которые часами заунывно читали молитвы своей богине, не надеясь даже на жалкий секундный отклик.

Хотя она была куда ближе, чем им могло показаться.

Потому что Ариннити чинно сидела со мной на скамейке как ни в чём не бывало. Идеальная от кончиков её золотых локонов, лежащих волосок к волоску, до внеземных нарядов, сияющих переливами целых галактик.

Жаль, что весь этот пафос не имел никакого смысла, потому что, кроме меня, её, конечно же, никто не видел.

— У порога тебя уже поджидает ещё один обожатель. Не упусти — вдруг это и есть твоя великая любовь, — не удержалась от ехидства богиня, едко усмехаясь.

Я игнорировала её, не отрывая эбонитово-чёрный взгляд от сводчатых потолков храма, но это только больше её забавляло. Ведь несмотря на тотально равнодушную маску на лице, тело всё равно выдавало меня и неосознанно напрягалось.

Быть беспечной — роскошь, которую я никогда не могла себе позволить.

Так что, краем глаза всё же взглянув на того самого прихожанина, я заметила: он действительно смотрел на меня — большими, карими глазами, полными странной смеси страха и трепета. Парень робко топтался на месте и, казалось, не знал, с какой стороны ко мне подойти.

Из всех сотен моих прежних преследователей этот был, пожалуй, самым безобидным на вид. Я с облегчением выдохнула и почти лениво бросила в ответ:

— Ну что ж, вкус у тебя, как всегда, на уровне… на уровне дна. Так что забирай себе, не обижусь. Может, пригодится тебе как подставка для ног по выходным, а?

Ради таких колких фразочек я, собственно, и любила время от времени заглядывать в храмы Ариннити. Это была моя личная, извращённо опасная игра: выведи богиню из себя так, чтобы она наверняка тебя убила. И тогда-то я стала бы свободна от этих смертных цепей.

Ведь моя свобода заключалась не в прощении, не в искуплении. Свобода — в смерти.

Было только одно важное «но»: умереть я была обязана от рук самой богини, а не где-нибудь в подворотне. Это условие своего проклятия Ариннити обозначила, когда остановила меня от самоубийства в первый же месяц моей новой жизни.

— Просто знай: тогда у тебя не будет продолжения. Ты исчезнешь. Насовсем… Ведь у тебя, дочь Ненависти, нет души, — произнесла она тогда спокойно, точно зачитывая приговор.

Это было в тот день, когда я сидела по колено в собственной крови на грязных улицах города. Нож в моей руке предательски скользил, но дрожащие, избитые пальцы держали его крепко, упрямо, нацеленные в яремную вену с точностью обречённого.

— Ты врёшь! — только рыкнула я ей злобным, сорванным от криков голосом, точь-в-точь как загнанное, раненое животное.

И этот её взгляд — пропитанный торжествующим ликованием и жестокой насмешкой, затаившейся на идеально очерченных губах, — сказал мне обратное. Она не врала. Её ложь была бы милосердием. А ей доставляло удовольствие наблюдать, как я захлёбываюсь в собственной крови.

Самое отвратительное, что её предупреждение сработало. Против моей же воли Ариннити заставила меня зачем-то бороться за эту жалкую жизнь. И, глядя на неё теперь, я вновь видела всё ту же застывшую, неживую улыбку маньяка, который смаковал чужие страдания как вино.

Ирония была в том, что только она действительно могла по достоинству оценить мою компанию. Потому что мой оскал мало чем отличался от её собственного. Мы обе знали, каково это — смотреть в лицо боли и улыбаться.

— С каким пренебрежением ты отзываешься о моём сыне! — голос её звенел как хрусталь. — Ты даже грязи из-под его сапог не стоишь, глупая. Не видишь? Ну так я тебе покажу!

На миг она склонилась ко мне ближе, и в её бесцветных глазах сверкнула та самая божественная ярость, что сжигала миры.

— Давай, смотри-смотри. А вот теперь он тебе нравится, да? Ну так наслаждайся моим прекрасным вкусом!

И с её насмешливыми словами во мне что-то сломалось со щелчком — некий переключатель, который раньше был покрыт пылью за ненадобностью, а теперь его со скрипом, но всё же включили.

Меня тянуло вывернуть собственный желудок прямо на эту сверкающую, надменную богиню от её фокусов — так сильно скрутило меня от невыносимой, отвратительной тяги к этому смертному существу.

Нет, не бабочки, а чёртовы ножи вспороли мне брюхо вплоть до горла. Оно вмиг онемело от ужаса и нехватки слов, кроме матерных. Потому что я смотрела на это невзрачное существо — с кривыми зубами, неумытым лицом, в старых грязных лохмотьях — и больше не могла разглядеть в нём ничего, кроме уродливого, ослепительного совершенства.

— Нет-нет. Это слишком. Я не могу любить это существо… Не могу! — злобно зарычала я, почти срываясь на крик. В голосе звучала ярость, смешанная с паникой и отчаянием, обнажёнными до кости.

И это, казалось, вводило Ариннити в неприкрытое ничем ликование. Она лишь так сочувственно похлопала меня по плечу и с тошнотворно-сладкой улыбкой промурлыкала:

— Всё ты сможешь.

Эта фраза стала мне не напутствием, а ещё одним проклятием.

И, как назло, именно в тот миг мой взгляд пересёкся с глазами того бедолаги — очередной жертвы её благочестивых развлечений. Он не знал, во что ввязывается.

Да и я тоже. Ведь Ариннити, казалось, даже слишком заигралась в попытке сделать мне больно. И, надо признать, ей это снова удалось. Этот раунд она выиграла — изящно, мерзко, по-женски жестоко.

Пусть ногти мои до боли впивались в деревянную лавку, оставляя на ней кровавые борозды сопротивления божественной воле, но проклятое сердце вздрагивало, когда мужчина, увидев мой взгляд, искажённый внутренней борьбой, всё же решился сделать ко мне тот первый несмелый шаг.

Я не хотела этого. Нет, не хотела.

Не хотела, но