Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт Страница 8

Теперь со мной сидел даже не дежурный страж, а ведерщик — тот, на кого сваливали самую отвратительную работу в тюрьме: уборку переполненных ночных вёдер и разнос такой же мерзкой баланды.

И этот парень, который не понаслышке был знаком с грязью, всё равно поразительно ярко улыбался и с упоением болтал со мной о магии так, что было очевидно: к работе в тюрьме рыжий относился с тем же энтузиазмом, с каким я — к жизни в этом теле.

Зато магию Питер любил. Жаль, что та практически не отвечала ему взаимностью.

Именно поэтому он так упрямо не верил мне, когда я, пожимая плечами и запихивая в себя новую порцию вафель, утверждала, что прежде ей не занималась вовсе.

— Любой талант без знаний и усердной работы — всего лишь пустышка, — буркнул он, хмуря нос, усеянный звёздами веснушек.

И в этом я, как ни странно, была с ним солидарна. Знания действительно значили многое. Особенно теперь, когда у меня отняли всё остальное.

Именно поэтому я всё ещё терпела этого смертного рядом. Ведь моя цель была до смешного проста: мне нужны были книги. Фолианты, запертые в пыльных архивах Магистериума, куда мне дорога была заказана.

А у Питера был доступ. И благодаря ему я многое узнала об этом дышащем на ладан заведении.

Оказалось, Магистериум уже давно не учил магии — он занимался её торжественными поминками. Там ещё хранились древние книги, а по коридорам всё ещё бродили маги с дрожащими руками и раздутыми от гордости титулами.

Они пытались наставлять неразумных студентов на «путь истинного познания», но путь этот, как правило, заканчивался там же, где и все — в строю «особо ценных кадров» стражей. Только с красивой припиской «маг» и сияющей бляшкой звезды на погонах.

Потому я отрезала сразу: вступать в это сборище не стану. Моя любовь к свободе и появившаяся аллергия на синие дублеты никак не могли перевесить призрачные преимущества быстрого обуздания Хаоса.

Эта затея изначально казалась глупой и обречённой: магия в этом мире выдыхалась уже столетиями — медленно и почти незаметно. Питер рассказывал об этом с той тихой печалью, которая свойственна тем, кто родился слишком поздно, чтобы застать чудо, и слишком рано, чтобы перестать по нему тосковать.

Он утверждал, что раньше всё было иначе.

В том далёком «раньше» практически каждый житель планеты мог пользоваться силами Хаоса, а магия считалась здесь таким же естественным явлением, как смена дня и ночи.

— Сложно представить, — усмехнулся он тогда безрадостно, — но если верить старым хроникам, магии учили в школах так же, как нас сейчас арифметике.

Питер рассказывал мне историю мира, будто старую страшную сказку — о катастрофе, однажды навсегда изменившей всё.

Её главным героем стал бывший король одного из самых могущественных государств — человек, которому было недостаточно власти над сотнями тысяч людей. Он жаждал покорить весь мир, подчинить себе не только чужие земли, но и саму суть мироздания.

А для этого, разумеется, ему нужна была сила. Ради неё он спустился в самое сердце планеты — в глубинные пещеры Истоков, туда, где, по преданию, покоилось ядро магии. И легенда утверждала, что он добился своего: впитал в себя всю мощь Хаоса до последней капли.

Вот только король не учёл одного: человеческая плоть не была создана для того, чтобы удерживать столь необъятную мощь. Его кожа вспыхнула, кости треснули, а плоть сожгли собственные мечты о безраздельной власти. И всё, к чему он стремился, обернулось пеплом. А вся сила и мощь Хаоса так и остались в тех пещерах Истоков, запечатанные навеки после произошедшего для всей планеты.

С тех пор рождение магов в этом мире стало исключением, а не правилом. Со временем они и вовсе стали считаться такой редкостью, которую одни боготворили, а другие проклинали.

Потому что невозможно было любить тех, кого боишься. И эту логику людей я понимала слишком хорошо. Потому и прятала ухмылку в чашке остывающего чая, пока слушала эту до боли предсказуемую историю о человеческой жадности.

— Неудивительно, что всё так вышло, — сказала я наконец, равнодушно пожав плечами. — Люди никогда не умели ценить то, что получали даром.

— Да, но… — Питер опустил взгляд, и его пальцы сжались в кулак на подлокотнике стула. — Несправедливо, что за проступки одного расплачиваются целые поколения.

На миг повисла тишина, до краёв наполненная горечью в наших чашках. Заглушить её могла лишь приторная сладость местных дешёвых, но поразительно вкусных вафель. Их остатки я молча придвинула к Питеру, как некое утешение, пусть и символическое.

— Жизнь — та ещё стерва, малыш Питер. Забудь про справедливость.

Я откусила вафлю и указала ею на него, как учитель указкой.

— В бою с ней честность — просто глупость. Так что учись бить первым. Туда, где у судьбы теоретически должна быть совесть.

Губы изогнулись в лукавой усмешке, и я пояснила:

— По яйцам, Питер. Всегда по яйцам.

Заливистый смех этого рыжего солнца подействовал на меня как странное обезболивающее — неожиданное, но, чёрт возьми, эффективное.

Ведь за последний год одиночество и потеря смысла жизни во мне раздулись, как флюс: пульсировали, гноились, отравляли изнутри каждую мысль. И вдруг будто что-то прорвало. Эта внутренняя дрянь, сгусток обид, злости и отчаяния, наконец вырвался наружу, и стало… легче.

Не хорошо, не спокойно, просто не так паршиво.

А тот кратер боли вдруг нашлось чем заполнить. Не алкоголем, не сигаретами, не сарказмом, а магией. И, к моему удивлению, этим нелепым рыжим парнем напротив, который взялся учить меня ей.

Но порой мне казалось, что уж лучше бы я и дальше ломала судьбы и жизни чужие в хлам, чем вот так, по кругу, биться над одним заклинанием вновь и вновь, как муха о стекло. Однако всё, что я могла, изучая новую науку, — так это злиться, рычать от бессилия и ненавидеть себя в моменте. Хотя бы за то, что не могла отступить. Даже когда моё жалкое смертное тело молило от усталости: хватит.

Мне было проще разлетаться на куски от усилий, пытаясь постигнуть давно кем-то забытые знания, чем снова стать той — осколочной, выжатой, тенью самой себя. Да и моё непомерное эго, это упрямое чудовище, не знавшее раньше поражений, никогда не позволяло мне сдаться.

Спустя месяцы это даже