За Усами - Джинджелл Вэнди Страница 8

Ёнву тихо выругалась и отвела взгляд, но недостаточно быстро.

Джейк вытянул шею, чтобы посмотреть.

— Что это? Кто-то идёт?

— Вон, — резко сказала Ёнву.

— Да, но как же свадьба?

— Можешь пойти со мной, — нетерпеливо сказала она, снова пересекая комнату, чтобы выпроводить его. — Вон.

Джейк улыбнулся ей, прижимая ханбок к груди, и попятился в коридор.

— Всё в порядке. Я присмотрю за ханбоком, и увидимся в следующую субботу.

— На твоём месте я бы оставалась в своей комнате, — добавила она, крикнув ему в коридор, чтобы убедиться, что он услышал. — Вот-вот начнутся неприятности.

— Хорошо, нуна, — сказал он, и это её тоже разозлило. Ему не следовало называть её так по-семейному, как «старшая сестрёнка».

Ёнву с лёгким щелчком закрыла за ним дверь и направилась к своей гардеробной, на ходу снимая чогори — тёмно-синюю верхнюю часть ханбока. Обычно она носила ханбок, но её наряд был современный и струящийся, особенно в конце лета; сегодня она была одета в тёмно-синее платье, которое никак не подходило этим посетителям. Она оставила синюю шёлковую юбку на полу и бросила туда же чиму (длинная и широкая юбка в традиционной корейской одежде (ханбок) — прим. пер.), сменив серую нижнюю юбку на белую и достав единственную белую чогори, которая у неё была, — лёгкое, струящееся верхнее платье с длинными рукавами из прозрачного шёлка. На нём было видно белое бандо от кимоно, которое она носила под ним, а также перекрещивающуюся завязку на юбке, и были видны её квадратные элегантные плечи, ключицы и шея.

Силовики, скорее всего, не знали специфики демонстрации невинности посредством демонстрации уязвимых мест, но они всё равно восприняли бы это подсознательно — вместе с невинностью белого, которая соответствовала её белоснежным волосам. Ёнву также распустила волосы; утром они были уложены высоко на голове и не мешали, но теперь она распустила их, и они рассыпались по плечам и спине до самого низа. Девичьи распущенные волосы были ещё одной вещью, которую они подсознательно воспринимали — эти силовики, возможно, и были отсталыми, но они были корейскими отсталыми, родившимися и выросшими.

К тому времени, как Ёнву оделась, силовики уже почти добрались до дома, и она поспешила к лестнице. Только когда она была на полпути на лестнице, она вспомнила, что на губах у неё всё ещё была её обычная тёмно-красная помада, со всеми её, к сожалению, кровавыми оттенками. Она снова тихо выругалась, но продолжила спускаться по лестнице. Было уже слишком поздно — она уже чувствовала запах силовиков у двери. Они могли позвонить в дверь в любую секунду.

Звонок раздался, когда она спустилась в главный коридор. Камелия уже входила в прихожую, но, когда появилась Ёнву, она остановилась в дверном проёме, освещённая солнечным светом из солнечной комнаты. Она словно сошла с картины — величественный, выдающийся нос выдавал её индийское происхождение не меньше, чем смуглая кожа, волосы, которым каким-то образом удавалось пышно завиваться, несмотря на их густоту, и пара массивных серёжек из павлиньих перьев и золотых бусин, отделанных золотом. Её ноги, босые и загорелые, которая почти всегда ступали так тихи, что Ёнву не могла её услышать, остановились в последних лучах солнца, как будто впитывая его тепло.

Камелия спросила:

— Неприятности?

— Кто-то умер, — коротко ответила Ёнву. — И они хотят узнать, кто из моего сообщества мог это сделать. Они могут даже подумать, что это совершила я сама.

— Из твоего сообщества?

— Слышала, что у тела отсутствовали печень и сердце, — объяснила Ёнву. — Сначала они придут за кумихо, а поскольку у силовиков довольно долгая память, они, вероятно, в первую очередь придут за мной.

— Тебе нужно воспользоваться задней дверью?

Это заставило Ёнву резко остановиться и уставиться на экономку.

— Не в этот раз, — сказала она. — Может быть, я попрошу об этом в другой раз. Этот человеческий мальчик всё ещё на кухне?

— В саду.

— Он должен оставаться там, — сказала Ёнву и пошла открывать дверь. У неё не было сил заботиться о людях вообще или об этом человеческом мальчике в частности, но поскольку Харроу проводил много времени на кухне или в солнечной комнате, его можно было считать частью её семьи и, следовательно, он был под её присмотром. Она не позволяла причинять боль людям, находящимся под её опекой, а поскольку ребёнок и так уже выглядел хрупким, как пугало, она предпочла бы, чтобы его смерть — или насильственное забвение — не были на её совести. У неё и так было достаточно своих проблем.

Когда Ёнву открыла входную дверь, она увидела знаки различия силовиков, что означало, что они намеренно сбросили свои чары, чтобы запугать её. Она не могла заставить себя выглядеть испуганной, потому что один из них уже вспотел. Хотя в Сеуле сейчас было тепло, в это время суток было недостаточно тепло для того, чтобы вспотеть — а это означало, что кто бы из них ни вспотел, он очень хорошо знал, кто она и что из себя представляет. Они оба были хороши собой в классическом корейском стиле, присущем фейри в Южной Корее, хотя Ёнву была совершенно уверена, что отчасти эта правильность черт была обусловлена особым очарованием, а не их естественным происхождением фейри, которое, несомненно, было связано с человеческими, корейскими линиями. У обоих была стандартная корейская стрижка, хотя только у того, кто был пониже ростом, в одном ухе был пирсинг.

— В чём дело? — спросила она, прислонившись к дверному косяку, чтобы подчеркнуть мягкость своей одежды и волос.

Тот, что шёл впереди, который, казалось, не вспотел, сказал:

— Мы здесь, чтобы задать несколько вопросов о несчастном случае, который произошёл вчера утром.

Сердце Ёнву остановилось. Она беспечно спросила:

— Да? О каком несчастном случае речь?

— Я был бы признателен, если бы вы не притворялись, что не знаете, — сказал главный силовик, плотно сжав губы.

— Исходя из этого, я предполагаю, что либо кто-то из младших детей снова напился, либо у кто-то лишился печени. Вам нужно немного прояснить, что из этого ближе.

Челюсть главного силовика напряглась, а затем расслабилась, прежде чем он сказал:

— Если хотите так играть, будем играть. Сегодня мы нашли тело в Синсу-доне, и вы единственная лиса, о которой у нас есть сведения за последние сто лет, и которая устраивала беспорядок в городе.

— Я не лиса, — сказала Ёнву с угрюмостью, которая была ближе всего к раздражению, на которое