Попаданка. Хозяйка последней станции - Лилия Тимолаева Страница 7

Билет лежал на коленях поверх папки с распоряжением. Его плотная бумага грелась у пальцев, и это тепло было неприятно живым, настойчивым, словно билет не просто сообщал пункт назначения, а терпеливо ждал, когда я наконец соглашусь с тем, что он знает обо мне больше, чем я сама.

Я провела большим пальцем по серебряной линии на краю. Она не стиралась, не царапалась, не тускнела. Наоборот, от прикосновения тонкая нить вспыхнула яснее, и буквы в центре на миг стали глубже.

Пункт назначения: Дом.

— Очень смешно, — сказала я ему.

Билет, разумеется, не ответил. В этом мире даже расписание умело менять строки, сундуки кусались, а железные машинки тянули вагоны, но мой личный билет предпочитал молчать. Умный, наверное. Молчание тут явно было безопаснее откровенности.

Я убрала его во внутренний карман платья, рядом с обрывком записки Наяры. Сунуть всё в шкатулку было бы разумнее, но шкатулка лежала в сундуке, сундук отправился в багажный вагон, а я уже поняла: в новом мире разумное часто уезжает отдельно от тебя.

Папку Крамма я раскрыла снова.

Нужно было читать, пока руки заняты бумагами. Если дать им без дела лежать на коленях, они снова начнут дрожать, а вместе с ними задрожит и всё остальное: грудь, горло, память, в которой вместо нормального объяснения зияла тёмная лестница моего подъезда и чужая тень ниже пролётом.

Нет. Сейчас — документы.

Строки в распоряжении ползли перед глазами, витиеватые, тяжёлые, с печатями и оборотами, за которыми пряталась очень простая мысль: меня отправляют туда, где никто не ждёт, никто не верит, никто не поможет, а через месяц вернут виновной, если я не сотворю чудо. Причём чудо хозяйственное: восстановить станцию, путевые книги, долги, рейсы и доверие к месту, которое люди на центральном узле произносили с таким лицом, какое у нас бывало у соседей при словах «капитальный ремонт».

Я перелистнула отчёт Остена Грая.

«Платформы нестабильны».

Хорошее начало. Платформа — вещь, от которой обычно ждёшь хотя бы одного достоинства: чтобы она находилась там, где её построили.

«Расписание не подчиняется внешнему согласованию».

То есть, если я правильно понимала, расписание там имело характер. Я уже видела подобное на центральном узле, но там оно хотя бы изображало трудовую дисциплину.

«Кассовые книги отсутствуют».

Деньги исчезли. Или их прятали. Или книги съели станционные стены, что в этом мире тоже нельзя было исключать без проверки.

«Багажная служба не подтверждена».

Судя по тому, что сундук Наяры кусался, багажная служба могла сама не подтверждать никого.

«Смотритель не найден».

Вот это звучало хуже всего.

Потому что у станции должен быть кто-то, кто знает, где лежат ключи, чем топить зал ожидания, кому платить за уголь, как открыть кассу, когда приходит рейс и почему третью платформу все вспоминают с таким выражением, словно она не платформа, а родственница, которую нельзя позвать на праздник, но она всё равно явится.

Смотритель не найден.

Я закрыла отчёт и прислонилась затылком к стенке купе. Дерево за спиной было тёплым, под вагоном ровно стучали пути, лампа на столике покачивалась в такт движению. Снаружи за окном уже не было перрона. Только снег, редкие огни и тёмные стволы деревьев, которые пролетали мимо вертикальными штрихами.

Где-то там, впереди, меня ждала Последняя станция.

Где-то позади осталась катастрофа, исчезнувший третий вагон, дети, женщина с девочкой, Крамм, багровые строки расписания и прежняя Наяра, которая успела написать себе: «не верить Крамму».

А я сидела между всем этим, как пассажир без имени в билете без даты.

Смешно было бы, не будь так страшно.

В коридоре хлопнула дверь.

Я вздрогнула и прижала папку к груди. Шаги приближались: тяжёлые, уверенные, с лёгким шарканьем, словно человек нёс что-то неудобное и ругался про себя. Затем кто-то остановился возле моего купе и без стука отдёрнул занавеску.

На пороге стояла Агата Вьюн.

В первой главе моей новой жизни — если можно так назвать перрон, обвинения и бегство на север — я запомнила её женщиной в тёмном платке, которая раздавала людям воду так властно, что даже стражники слушались. В вагоне она выглядела ещё внушительнее: крепкая, широкоплечая, в дорожной кофте, с корзиной в руках и лицом человека, которому весь мир мешает делать нормальную работу.

— Живая? — спросила она.

— Пока да.

— Значит, пить сможете.

Она поставила на столик кружку. От неё поднимался пар. Я сразу почувствовала запах прогретых ягод, сухой корицы и горячего металла. Никакой торжественной заботы, никакой липкой жалости — просто горячий напиток, от которого у меня неожиданно защипало глаза.

— Спасибо, — сказала я.

Агата поджала губы.

— Не благодарите раньше времени. Это не забота. Это расчёт. Если вы свалитесь по дороге, Крамм повесит на нас ещё и перевозку бесполезного тела. А у меня своих хлопот хватает.

Вот она, живая женская речь. Никаких красивых сочувствий, зато честнее любого утешения.

Я обхватила кружку ладонями. Тепло впилось в пальцы так приятно, что пришлось сдержаться, чтобы не вздохнуть вслух.

— Почему вы едете со мной? — спросила я.

Агата уселась напротив без приглашения. Купе сразу стало теснее.

— Потому что мы числимся за Последней станцией.

— Мы?

— Я, Клеш и Сквозняк. Крамм утром выдернул нас на центральный узел давать показания по вашему рейсу. А теперь, раз уж вы такая ценная назначенная хозяйка, нас возвращают вместе с вами. Чтобы было кому встретить вас хлебом, солью и списком проклятий на три страницы.

— Проклятий?

— Это выражение, госпожа Локс. Хотя с нашей станцией никогда нельзя быть уверенной.

Я отпила из кружки. Горячее питьё обожгло язык, но приятным, бытовым образом, совсем не как тот морозный воздух, который драл горло на перроне. Вкус оказался терпким, с лёгкой сладостью.

— Значит, вы там работали?

Агата склонила голову и уставилась на меня так, что вопрос тут же стал ошибкой.

— Работала, — сказала она. — Как и Клеш. Как и Марта. До тех пор, пока станция не начала сходить с ума, жалование не перестали присылать, а люди не решили, что проще обходить наш край десятой дорогой. Вы это прекрасно знаете.

Я удержала кружку обеими руками.

— Допустим, удар о перрон всё-таки сделал своё дело.

— Удобный удар.

— Очень. Особенно с учётом ссылки.

Агата фыркнула. Не поверила. Но и спорить не стала.

— Станция не любит пустые вопросы, — сказала она после паузы. — Если хотите там выжить, меньше спрашивайте так, словно вчера родились, и больше делайте вид, что проверяете нас.

— То есть мне