Попаданка в тело обреченной жены - Юлий Люцифер Страница 7

— Я уже была осторожной, — сказала я. — Судя по всему, это чуть не стоило мне жизни.

Теперь она подошла ближе.

Медленно. Очень ровно. И я снова поразилась тому, насколько в ней нет ничего лишнего: ни резкого движения, ни повышенного голоса, ни случайной эмоции. Такие женщины не устраивают сцен. Они строят порядок, в котором сцены становятся не нужны.

— Тебе нужен покой, — сказала она.

— Нет. Мне нужна правда.

— Правда не поможет тебе встать на ноги.

— А вот ваше лечение, как я понимаю, прекрасно справлялось с обратной задачей.

На этот раз в ее лице все-таки что-то дрогнуло.

Совсем чуть-чуть.

Но мне хватило.

Значит, попала.

Она посмотрела на Ниссу.

— Оставь нас.

Служанка побелела.

— Миледи…

— Вон.

Нисса метнулась к двери так быстро, что едва не задела столик. Когда дверь закрылась, мы остались вдвоем — я на кровати, слабая, чужая, злая, и Эвелин у камина, идеально прямая, словно даже собственная жестокость никогда не давила ей на спину.

— Послушай меня внимательно, Мирен, — сказала она. — В этом доме тебя долго пытались удержать в жизни. Не смей превращать это в заговор только потому, что тебе сейчас хочется найти виноватых.

Я смотрела на нее и вдруг очень ясно поняла: дело даже не в том, что она, возможно, лично подливала мне яд или считала дозировки. Хуже. Она действительно верила в собственное право управлять моей реальностью. Верила, что знает лучше, что для меня жизнь, а что покой, что правда, а что помутнение, что забота, а что жесткость во благо.

Вот такие люди и страшнее всего.

Не потому, что всегда травят. А потому, что почти никогда не считают себя злодеями.

— Вы боитесь не моей смерти, — сказала я тихо. — Вы боитесь того, что я начну помнить.

Тишина.

Не долгая. Но абсолютно достаточная.

И именно после нее я поняла: да.

Память.

Вот что стояло у них поперек горла сильнее моего характера, вопросов или отказа пить из чашки. Женщина, которая не помнит, еще может быть уложена обратно в туман. А вот если начнет вспоминать…

— Ты сейчас не помнишь даже себя, — сказала Эвелин, но уже без прежней уверенности. — Так что не строй из этого слишком много.

— Почему же? — спросила я. — Вы ведь явно строили из моей “болезни” достаточно много.

Она шагнула к столику, взяла чашку, которую я отказалась пить, и медленно вылила ее содержимое в огонь.

Пламя вспыхнуло странно. На миг слишком ярко, с синеватым отливом по краю.

Я замерла.

Эвелин заметила.

Поздно.

— Видишь? — сказала она. — Иногда тебе просто нужно меньше думать.

Я ничего не ответила.

Потому что если бы сейчас заговорила, выдала бы слишком многое сразу. Не только подозрение. Уверенность. А уверенность, когда ты лежишь одна в чужом теле среди людей, которым была бы удобна твоя смерть, — роскошь, которую нельзя демонстрировать раньше времени.

Эвелин поставила чашку обратно на столик.

— Я пришлю другой настой. Полегче.

— Не надо.

— Мирен…

— Не надо, — повторила я уже жестче. — Я больше не буду пить ничего, не зная, что именно мне дают.

Она посмотрела на меня очень долго.

Потом кивнула.

И почему-то именно этот кивок напугал сильнее спора. Потому что он не выглядел уступкой. Скорее новым расчетом. Значит, они перестроятся. Поищут другой путь. Давление мягче. Чашку незаметнее. Приказ жестче. Но не отступят.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда начнем с малого. Сегодня тебя никто не будет тревожить.

Я почти услышала то, что она не сказала вслух: сегодня.

Пока.

Потому что теперь им тоже нужно было подумать.

Она ушла.

И лишь когда дверь закрылась, я позволила себе выдохнуть по-настоящему.

Сразу после этого силы кончились. Не фигурально — физически. Я рухнула обратно на подушки, чувствуя, как сердце колотится в висках. Боль в теле стала резче, словно один только разговор вытянул из меня больше, чем я могла себе позволить.

Но вместе с этой слабостью пришло и другое.

Ясность.

Да, меня пытались медленно убрать. Да, здесь все это давно называется болезнью. Да, муж знает больше, чем говорит. Да, Эвелин не просто родственница, а один из центров власти в этом доме. И да — пока я не восстановлю хотя бы часть сил, открытое сопротивление меня просто добьет.

Значит, придется играть тише.

Вот от этой мысли стало почти тошно.

Потому что в глубине души я ненавидела подобные игры. Но еще сильнее ненавидела умирать по чужому сценарию.

Я повернула голову к зеркалу у ширмы.

Оно стояло чуть в стороне, накрытое легкой тканью, но край стекла все равно ловил свет из окна. Меня тянуло к нему с самого пробуждения. Не из тщеславия. Из чувства, что где-то там, в отражении, лежит не просто лицо. Подсказка.

Собрав остатки сил, я села и медленно спустила ноги на пол.

На этот раз встала осторожнее.

Мир качнулся, но не рухнул. Я сделала шаг. Потом еще один. Дошла до зеркала и стянула ткань.

Женщина в отражении смотрела на меня так же пристально, как я на нее.

Бледная. Красивая. Истощенная. И с чем-то страшным в глубине глаз — не безумием, не слабостью, а той самой долго удерживаемой внутренней тревогой, которую так удобно назвать нервной болезнью, если не хочешь признавать, что женщину доводят живые люди.

Я коснулась пальцами щеки.

Потом шеи.

Ключицы.

Тела под сорочкой.

На тонкой коже вдоль ребер проступали бледные тени старых синяков. На шее — почти сошедший след, будто когда-то слишком крепкие пальцы сжались там, где не должны были. На внутренней стороне руки — маленькая точка, как от иглы или булавки. А у основания волос, если присмотреться, скрывался старый тонкий шрам.

Болезнь не оставляет на женщине такой почерк.

Чужая воля — да.

Я смотрела в зеркало и вдруг почувствовала не страх даже.

Ярость.

Почти холодную.

Потому что только теперь до меня дошло окончательно: прежнюю хозяйку этого тела не просто ослабили. Ее долго и последовательно ломали так, чтобы любую ее попытку сопротивляться можно было потом назвать симптомом. Если женщина боится чашки — у нее нервы. Если не хочет пить — каприз. Если кричит — истерика. Если умоляет не давать ей лекарство — помутнение. И при этом на коже остаются синяки, в теле — яд, в памяти — провалы, а вокруг — родственники, которым очень удобно думать, что она сама распадается изнутри.

— Что они сделали с тобой? — прошептала я отражению.

И в ту же секунду по позвоночнику прошел такой резкий холод, что я