Попаданка в тело обреченной жены - Юлий Люцифер Страница 6

Я застыла.

Смерти ребенка.

Вот оно.

Первая трещина в чужой жизни, которая вдруг отозвалась не пустотой, а чем-то черным и вязким прямо под ребрами. Как будто это тело помнило раньше меня. Не картинкой. Болью.

— Какого ребенка? — спросила я тихо.

Нисса смотрела с настоящим ужасом.

— Вы правда… не помните?

— Нет.

— Мальчика, госпожа. Он прожил всего два дня.

Мир сжался.

Не мой. Чужой. Но тело среагировало раньше мысли. В груди как будто что-то рвануло изнутри. Я ухватилась за край шкафа обеими руками, потому что иначе просто осела бы на пол.

Теперь многое становилось еще страшнее. Не только медленное отравление. Не только удобная “болезнь”. Было еще что-то до нее. Боль. Потеря. Возможно, именно та, на которой потом и построили весь этот домик из “нервов”, “слабости” и “необходимости покоя”.

— После этого, — шептала Нисса, — вы начали бояться пить лекарства. Говорили, что вам от них хуже. Что после них все становится ватным и тяжелым. Что вы не спите, а проваливаетесь. Но леди Эвелин сказала, что это у вас помутнение от горя. И милорд…

Она снова осеклась.

— Что милорд?

Нисса опустила глаза.

— Велел слушаться лекаря.

Конечно.

Вот и еще одна часть правды. Он, может быть, не стоял с ядом у моей чашки. Но был рядом с теми, кто все оформлял как лечение. Муж смотрел на жену, которая боялась пить “лекарства”, и все равно оставил власть над ее телом у людей, которым теперь моя жизнь явно мешала.

— Мне надо лечь, — сказала я резко.

Нисса закивала так быстро, будто только этого и ждала.

Мы почти донесли меня до кровати. Почти — потому что последние шаги я уже сделала на упрямстве, а не на силе. Как только тело коснулось матраса, меня снова накрыла слабость, страшная, липкая, почти унизительная. Я ненавидела ее. Но еще больше — понимала, что именно на ней строилась их власть.

Женщина, которую можно назвать слабой, уязвимой и нездоровой, слишком удобна для чужих решений.

Нисса поправила подушки, налила воды и стояла рядом, не зная, куда деть руки.

— Вы никому не скажете? — прошептала она.

Я посмотрела на нее.

— А ты?

Она вскинула взгляд.

В нем было столько страха, что я вдруг ясно увидела: да, в этом доме молчать учились не только жены. Все. Слуги. Лекари. Родственники. Здесь тишина была не воспитанием. Способом выжить.

— Я вам помогу, — выдохнула она. — Только… только осторожно.

Я кивнула.

Не потому что верила ей полностью. Пока нет. Но это было первое живое “я помогу”, услышанное мной здесь не из расчета, а из страха и, возможно, остатков совести.

— Тогда начни с простого, — сказала я. — Кто в этом доме хочет моей смерти?

Нисса молчала несколько секунд.

Потом очень тихо ответила:

— Я думаю… все, кому было бы легче, если бы вас больше не было.

Честно.

Пугающе честно.

И именно после этого я окончательно поняла: здесь не будет одной злой тетки и одного страшного пузырька с ядом. В этом доме меня убивали удобством сразу для многих.

Через полчаса пришла Эвелин.

Она вошла мягко, почти неслышно, с новой чашкой в руках и той самой безупречно спокойной улыбкой, от которой мне уже хотелось не кричать, а бить стекло.

— Мирен, — сказала она. — Я слышала, ты опять вставала.

Я лежала неподвижно.

Слабость была настоящей. Но теперь я знала: их нельзя пугать тем, что я знаю слишком много. Пока нет.

— Мне стало дурно, — сказала я.

Эвелин поставила чашку на столик.

— Потому что ты упрямишься. Выпей, и станет легче.

Я посмотрела на чашку.

Темная жидкость. Слишком сладкий запах.

Точно такой же, как в том коротком всполохе памяти.

И в эту секунду меня вдруг перестало трясти от страха.

Нет. Не легче.

Злее.

Потому что теперь я уже слышала их. Дозировки. Ошибки. Моя “нервность”. Удобство моей смерти. Больше притворяться, будто это все просто подозрения, было невозможно.

— Нет, — сказала я.

Эвелин чуть склонила голову.

— Что?

— Я больше не буду пить из ваших рук.

На этот раз улыбка исчезла совсем.

И именно это стало моим первым настоящим подтверждением: да, я двигаюсь правильно.

Потому что в соседней комнате они уже делили мое будущее.

А я, к их несчастью, все еще была жива.

Глава 4

В зеркале я увидела женщину, которую убивали не болезнью, а чужой волей

После моего отказа пить новую чашку из рук Эвелин комната изменилась.

Не внешне. Все осталось тем же: тяжелые шторы, слабый огонь в камине, белые цветы, от которых уже пахло не свежестью, а медленным увяданием, темная мебель, лекарственные пузырьки на столике. Но воздух стал другим. Словно до этой минуты я еще могла сойти для них за ослабевшую, капризную больную, а теперь впервые по-настоящему вышла из той роли, в которую меня годами — или неделями, я пока не знала — так старательно укладывали.

Эвелин смотрела на меня молча.

И в этом молчании было уже совсем мало вежливости и слишком много холодного расчета. Женщина, привыкшая управлять мягкостью, терпеть не может, когда ее ласковый тон вдруг перестает действовать.

— Мирен, — сказала она наконец, — ты сейчас говоришь так, будто я хочу тебе зла.

— А разве нет?

Она не вздрогнула.

Не возмутилась.

Не изобразила оскорбленную родственницу.

И это было, пожалуй, самым красноречивым. Люди, которых обвиняют несправедливо, обычно реагируют живо. Хотя бы на мгновение. А она осталась неподвижной. Значит, вопрос не удивил ее. Только усложнил партию.

— Ты слаба, — сказала Эвелин. — И путаешь страх с правдой.

Я почти усмехнулась.

Потому что уже слышала этот принцип. Не в ее словах. В самом доме. Любое женское сопротивление здесь, видимо, давно умели переводить в слабость, страх, нервность, помутнение, истощение. Очень удобно. Если женщина больна, ее можно не слушать. Если она слаба, ее можно уложить обратно. Если ей страшно, страх сам по себе объявляется доказательством, что ей нельзя доверять.

— А вы, похоже, слишком привыкли, что вам верят на слово, — сказала я.

Нисса тихо ахнула у стены.

Я не видела ее лица, но прекрасно чувствовала: каждая моя фраза сейчас для нее звучала не просто дерзостью. Самоубийством. В этом доме, вероятно, не спорили с Эвелин в таком тоне. Тем более — жены, лежащие на грани смерти.

— Осторожнее, — произнесла Эвелин.

И опять — без крика. Без прямой угрозы. С той мягкой сталью, которой обычно и ломают людей надежнее всего. Потому что, когда на тебя не орут,