Поворот: «Низины» начинаются со смерти - Ким Харрисон Страница 67

Весь день они слушали обрывочные разговоры из приёмной: будто бы их собирались перевести в Рино, но, судя по тишине, передумали. Обед отменился. Последним, что они ели, был тот самый ланч — у Даниэля вместо спагетти оказался бутерброд с мясным рулетом. Телефон несколько раз звонил, но никто не отвечал. После того как Даниэля вернули в камеру, всё стихло. Даже радио замолкло. Полицейский участок словно вымер.

Даниэль спал на одной из скамеек в камере напротив, а Квен — в той, что вместе с ним, — стоял у решётки, опустив голову и прислушиваясь.

— Думаешь, там кто-нибудь есть? — прошептала она.

— Живые? — Квен вздохнул и сел прямо на пол, опершись лбом о решётку. — Вряд ли. — Он выглядел измотанным, его небритое лицо напомнило ей о старых бессонных ночах в лаборатории.

Она натянула одеяло повыше, подошла ближе, осторожно, босиком. Цементный пол обжигал холодом, но она стояла, не жалуясь. Пальцы — всё ещё болевшие после ожога — касались грубой шерсти.

— Я не знаю, где мы, — тихо сказала она, — но здесь обычно много пьяных и громкой музыки.

Квен поднял голову, улыбнулся — и тут же нахмурился.

— Спереди тихо. Никого не слышно уже несколько часов. Последнее — кто-то блевал. Больше ни шагов, ни голосов. Может, и правда беда.

— Думаешь, они умерли? — спросила она. И сама не знала, чего боится сильнее: того, что полицейские мертвы, или того, что живы — и забудут, что они сидят взаперти.

Квен не ответил. Смотрел в темноту приёмной.

— Надо думать, как выбраться, — сказал наконец.

Триск перевела взгляд на Даниэля, спящего к стене. Без магии сбежать было бы невозможно.

— Думаешь, он помнит? — прошептала она.

— Что ты умеешь колдовать? — ответил Даниэль, и голос его прозвучал слишком громко. Он явно не спал.

Триск застыла. Квен медленно повернулся к нему. Даниэль приподнялся, сел на скамье, подтянул ноги, кутаясь в одеяло.

— Что ты призвала демона в своем сарае, — продолжил он, щурясь. — Что вы хотели убить меня. — Он провёл ладонью по лицу, чувствуя щетину. — Да, я помню.

Волосы у него были всклокочены, рубашка и брюки измяты и грязны. Но он был жив. Триск закрыла глаза, чувствуя острую боль в сердце.

— Мне так жаль, — прошептала она.

Его взгляд метнулся к ней.

Лицо Квена потемнело, и у Триск забилось сердце.

— Сядь, Квен, — резко сказала она, злость нарастала — на него, на мир, на то, что она в тюрьме. — Ты его не убьёшь. К концу года, боюсь, и убивать-то уже будет некого — людей не останется.

Квен нахмурился, но всё же опустился обратно, как будто не согласился, а просто решил подождать.

— Думаешь, это так долго займёт? — пробормотал он, пока Даниэль ковылял к умывальнику и плескал себе на лицо воду.

— Если вирус в воздухе, он бы уже заразился, — сказал он, указывая на Даниэля, который стоял, согнувшись над раковиной, и поливал водой голову.

— Не знаю, — ответила она тихо. Но виноватым она бы поставила Кэла.

Разглаживая мокрые волосы, Даниэль подошёл ближе, переводя взгляд с Квена на Триск.

— Кто вы вообще такие? — спросил он прямо.

Квен не ответил. Его лицо стало каменным. Он отвернулся, будто молчание могло спасти их всех — и самое важное правило, которое две тысячи лет хранило Внутриземелье в тайне.

Триск опустила голову.

— Моя семья из Европы, — начала она, стараясь говорить спокойно. — Мы жили на одной земле больше восьмисот лет. Что было до того — не знаю.

Квен прошёл к дальнему концу камеры.

— Эй! Есть тут кто живой? — крикнул он. В ответ — только тишина.

— Да ладно, — пробормотал Даниэль. — Но кто вы такие? — руки его спрятались в карманы.

Триск попыталась улыбнуться.

— У одного из моих предков были… неприятности. С женщиной. Всё вышло из-под контроля, и в итоге мой прапра-прадед бежал в Америку. В восемнадцатых годах.

На лице Даниэля проступила злость.

— Ты не человек, — сказал он, отступая на шаг.

— Он основал ферму, — продолжила она, упрямо. — Потом вернулся, чтобы забрать ту женщину, которую любил. — Она слабо улыбнулась. — Я в честь неё названа. Моя семья живёт там до сих пор. Я выросла в Цинциннати. Мой отец там и сейчас.

— Триск, — негромко позвал Квен.

Она встала, сердце колотилось.

— Прежде чем я скажу, пойми — мы всегда были здесь. Всегда, — произнесла она, глядя на него умоляюще. — Все мы. Твое общество — наше общество. Мы помогали строить этот мир, сражались в тех же войнах, переживали те же кризисы. Нет «нас» и «вас». Мы не хотим ничего менять.

Взгляд Даниэля вспыхнул, пальцы сжались.

— Я — эльф, — наконец сказала она, чувствуя, будто предала весь свой род.

Квен подошёл к замку, приложил руки к холодной стали.

— Quis custodiet ipsos custodes, — прошептал он, стараясь взломать его.

Кто охраняет стражей, — подумала Триск, но в железной двери не было заклинания отпирания — бесполезно.

Глаза Даниэля метнулись к Квену, потом обратно.

— Он тоже? — спросил он и отпрянул. — И Кэл? И Рик?

Триск покачала головой, сжав кулаки — ей бы сейчас хоть обувь, цемент жёг ступни, и знак демона на подошве будто раскалился.

— Quod est ante pedes nemo spectat, — произнёс Квен, и по его шее проступил румянец: нечасто ему приходилось колдовать при человеке.

Никто не видит того, что лежит у них под ногами, — подумала Триск. Но и это не сработало. Заклинание было сложнее предыдущего, и он шёл не тем путём.

— Рик — он, э-э… живой вампир, — сказала она, решив, что уж если всё рушится, пусть будет до конца. — Только мёртвые имеют длинные клыки и не переносят солнечный свет. А живые вроде него — нет. Но у него… было много обаяния. — Она запнулась, потом добавила тихо: — Было. Найлс был мёртвым. Ты же видишь разницу.

Даниэль нахмурился.

— Вампиры? Если уж врёшь, делай это убедительнее.

Триск придвинулась ближе к решётке, ненавидя расстояние между ними.

— Но ты же видел разницу, правда? — настаивала она. — Ты ведь заметил. Ты ничего не знаешь о вампирах, потому что мёртвые пьют кровь живых, чтобы оставаться «немёртвыми». А живые — просто получают от этого удовольствие. Живым не нужно пить кровь, чтобы выжить. — Она запнулась, на секунду прикусив губу. — Хотя, как я слышала, у них принято… заниматься этим между собой. В семье. Всё очень цивилизованно.

Это длилось уже много веков — редкие нарушения правил карались быстро и жестоко другими вампирами. Но если кто-то из старших всё же сорвался, если мёртвый вампир не справлялся с собой, то последствия