Верни меня во вчерашний день - Жасмин Литтл Страница 62

— Нет. Вы были там с кем-то?

Я медлю, не зная, как ответить. Я не могу сказать ей, что ищу тело Мэллори.

— Мне показалось, что я видела кого-то в воде, — вру я.

Она качает головой:

— Больше никого не обнаружили.

Не пойму, легче мне от этого или ещё хуже. С одной стороны, я испытываю облегчение, что тело сестры не вынесло на берег, но, с другой стороны, где она тогда?

Глава 29

Эмма

Первый день дома кажется странным. Папа не желает оставлять меня одну, но и не знает, что сказать. Вместо этого мы неловко сидим на диване под фоновый шум телевизора, хотя, думаю, никто из нас его не смотрит.

Мы оба в ступоре. Я боюсь случайно сказать то, из-за чего меня снова отправят в больницу, а он, похоже, боится ляпнуть что-то такое, что заставит меня снова «сбежать».

Я бы позволила нам наслаждаться этим фальшивым покоем, но не могу справиться с потоком вопросов в голове. Постоянно думаю о том, как сильно Мэллори нуждалась во мне, а я этого не замечала. Затем мои мысли переключаются на то, что папа знал о том, что она списывала, но не сказал мне. Как он мог утаить что-то настолько важное?

— Почему ты не сказал мне, что Мэллори списывала в школе? — спрашиваю я.

Папа бросает на меня взгляд, приподнимая брови:

— Откуда ты знаешь об этом?

— Просто знаю.

Он наклоняется вперёд, опуская лицо в ладони:

— Я не хотел, чтобы её запомнили такой.

— Но она…

— Сейчас это неважно, — отрезает папа и снова меняет позу. — Твоя сестра была хорошим человеком.

Но это важно! Она прыгнула с моста из-за этого!

— Ты это ей сказал, когда узнал? — почти кричу я на папу. Он не может посмотреть на меня, его глаза наполняются слезами. — Что ты ей сказал, папа?

Он глубоко вздыхает:

— Я сказал, что разочарован в ней.

Я прикусываю губу, потому что устала плакать, но это мало помогает. Изменился бы тот день, если бы он сказал что-то другое? Сидела бы она сейчас между нами?

Гнев закипает у меня внутри: впервые с тех пор, как я потеряла Мэллори, я злюсь не на себя и Майлза. Папа мог бы изменить исход. Я знаю, что не должна злиться на него, но ничего не могу с собой поделать.

— Ты ведь понимаешь, почему она это делала, да?

На папином лице появляется озадаченность, он качает головой.

— Мэллори была «твоим маленьким гением», — выплёвываю я слова, вытирая щёки и глядя ему прямо в глаза, — поэтому она должна была быть идеальной.

Не знаю, чего я пытаюсь добиться. Это ведь не изменит прошлое. Я не только причиняю папе ещё больше боли, но и сама страдаю.

Мне физически плохо от того, что я видела, как моя сестра пыталась покончить с собой, но не могу ни с кем поговорить об этом. Всё это копится внутри меня, как пар под давлением, и я не знаю, как долго ещё смогу терпеть.

Лучше бы мне не знать правды. Было бы легче.

Папа больше ничего не говорит. Через несколько минут он встаёт, идёт в свою комнату и закрывает дверь. Я только что сломала его и не могу не задаться вопросом: выйдет ли он из этой комнаты или снова оставит меня одну на долгие месяцы?

Я обнимаю колени, и чувство вины за то, что причинила боль папе, тут же сдавливает грудь. Комната кажется огромной и пустой, а я чувствую себя пылинкой.

Возможно, отталкивать людей — это всё, на что я способна.

Я с трудом поднимаюсь с дивана и иду наверх, замедляя шаг у двери в комнату Мэллори. Толкаю её и вижу, что внутри всё так же, как и год назад. Её рюкзак стоит у кровати, и я всё ещё могу представить записку — аккуратно сложенный лист бумаги в центре покрывала.

Я подхожу ближе к кровати сестры, и ложусь на неё, беру одну из подушек, которая каким-то образом до сих пор пахнет Мэллори, и плачу в неё, пока не засыпаю.

***

— Эмма? — зовёт меня миссис Майерс.

Я с трудом поднимаю веки.

Она сидит на кровати рядом со мной и гладит меня по спине:

— Здравствуй, дорогая.

Я приподнимаюсь на локте, моргаю, пока комната не обретает чёткость:

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось. Твой папа ушёл на работу и попросил меня побыть с тобой сегодня.

Значит, прошлой ночью я не сломала его окончательно. Он всё ещё держится.

— Я приготовила завтрак.

Миссис Майерс встаёт и раздвигает шторы, впуская больше света. Комната наполняется им, но свет холодный, отчего всё вокруг кажется серым.

— Почему бы тебе не переодеться и не спуститься вниз?

Мне хочется снова зарыться в простыни, но оставаться в комнате Мэллори и портить её постель кажется неправильным.

Когда миссис Майерс выходит, я встаю и старательно расправляю покрывало, пытаясь избавиться от каждой складочки — можно подумать, Мэллори вот-вот войдёт и отругает меня за то, что я трогаю её вещи. Часть меня хочет оставить всё как есть, чтобы разозлить сестру и заставить вернуться, но я понимаю, что это не сработает, только заставит меня чувствовать себя ещё хуже. Поэтому возвращаю подушку на место, как она лежала накануне вечером, и расправляю покрывало, чтобы оно равномерно свисало со всех краёв кровати.

Я переодеваюсь и чищу зубы, а по дому уже разносится сладкий аромат. Когда я спускаюсь на кухню, миссис Майерс уже накрыла стол — на одного — и мне снова хочется расплакаться.

— Я испекла булочки с корицей, — улыбается соседка, подходя ближе, обнимая меня за плечи и подводя к столу. — Вот, садись.

Когда я ни к чему не протягиваю руку, она сама накладывает мне еду. Вынимает самую большую булочку из формы и кладёт её на мою тарелку:

— Я вспомнила, как тебе понравились эти булочки в прошлый раз, и решила, что это будет идеальный завтрак.

Я смотрю на булочку, и у меня дрожат губы. Мэллори тоже их обожала. Я вспоминаю, какой широкой была её улыбка, когда она откусывала первый кусочек.

Мне не следует наслаждаться чем-то таким особенным без неё, но я должна съесть это из-за того, как миссис Майерс на меня смотрит. В её глазах столько надежды, словно эта булочка с корицей способна исправить всё, что пошло не так в моей жизни.

Я откусываю. Сладкое масло тает на языке, но всё