Искра. Ледяное Пламя - Ирина Савицкая Страница 59

Она не смогла сдержать улыбки — дрожащей, вымученной, но искренней. Прижалась щекой к его шершавой ладони, закрывая глаза.

— Знаю. Поэтому я до сих пор здесь. И поэтому мне так страшно каждый раз, когда ты закрываешь глаза.

Он изменился.

Внешне это было почти незаметно: те же жесткие черты лица, та же линия подбородка, тот же шрам над бровью. Но внутри него произошла тектоническая перестройка. Вместе с Владыкой ушла первородная Тьма, но вместе с ней вытекла и та ледяная, абсолютная отстраненность, которая десятилетиями служила ему броней против мира. Теперь он смотрел на реальность иначе — острее, пронзительнее, уязвимее. Казалось, с его глаз сняли закопченное стекло. Он видел каждую деталь: как пылинка танцует в луче света, как дрожит паутина от сквозняка, как ложится тень от ресниц на скулу.

Иногда он застывал посреди двора совершенно неподвижно, выронив топор или ведро, которое нес, и мог смотреть на закат добрых полчаса. В такие моменты в его глазах плескалось нечто такое, для чего у Алисы не было названия, кроме тихого, внутреннего слова «пробуждение». Будто младенец души впервые открывал мир.

— Ты чего замер? Стукнуло в голову? — спросила она однажды вечером, выходя на крыльцо с двумя кружками горячего взвара. Она нашла его у поленницы, где он стоял, запрокинув голову к небу.

— Я никогда раньше не видел, как садится солнце, — ответил он, не поворачиваясь. Голос был глухим, полным странного благоговения.

— Что значит «не видел»? Мы сотни раз провожали день.

— Видел, — он качнул головой. — Раньше я смотрел на запад и видел только угрозу. То, как уходит свет, обнажая мою территорию врагу. Как гаснет мое преимущество. А теперь… теперь я вижу другое. Я вижу, как он отступает, чтобы набраться сил. Чтобы завтра вернуться снова. Это не поражение, Алиса. Это выдох перед новым вдохом.

Она подошла бесшумно, протянула ему кружку. Их пальцы соприкоснулись, и тепло фаянса смешалось с теплом кожи. Они стояли плечом к плечу, глядя, как багровый диск медленно тонет за черными зубцами елей, окрашивая небо в цвета запекшейся крови и расплавленного золота. Влад положил свою тяжелую, теплую ладонь поверх ее руки, сплетая их пальцы на теплом дереве кружки. И они молчали так долго, пока последний кровавый луч не погас за лесом, уступая место глубокому, бархатному фиолетовому сумраку, в котором робко зажигались первые, самые смелые звезды.

* * *

Посыльный пришел в сумерках.

Алиса сидела в избе, перебирала травы, когда Лева, дремавший на печи, вдруг вскочил, навострил уши и зашипел. Не угрожающе — предупреждающе.

— Что там? — спросил Влад, поднимаясь с кресла.

Кот метнулся к двери, царапнул ее лапой.

Алиса вышла на крыльцо.

У ворот стоял человек.

Обычный мужик в пыльной дорожной одежде, с тяжелым холщовым узелком за спиной, перевязанным бечевкой. Лицо его было обветренным и красным от ветра — типичное лицо бродяги или мелкого торговца, исходившего все тракты вдоль и поперек. Он переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя неуютно под прицелом взглядов со стен.

Он держал в руке письмо. Не простую берестяную грамоту для деревенского старосты, а плотный конверт из дорогой тисненой бумаги, перехваченный темным шнурком. Сверху алела массивная сургучная печать, которую Алиса узнала бы из тысячи даже сквозь пелену усталости — личный герб Канцлера, перечеркнутый молнией.

— Тебе чего? — хрипло спросил Михай, бесшумно возникший рядом из утреннего тумана. В руках он сжимал боевой топор так небрежно, будто это была простая палка, но лезвие уже тускло поблескивало.

— Письмо баронессе, — ответил мужик сиплым голосом простуженного человека. — Велено передать строго в руки. Лично.

— От кого весточка? — нахмурился Михай, делая шаг вперед, загораживая собой двор.

— Не велено говорить, — пожал плечами путник. — Сказано: отдашь хозяйке дома, получишь расчет. А вопросы задашь — уедешь ни с чем.

Михай набрал в грудь воздуха, чтобы рявкнуть на наглеца и прогнать взашей, но тяжелая ладонь Алисы легла ему на предплечье, останавливая порыв.

— Дай сюда, — тихо сказала она.

Она подошла к самым воротам, просунув руку между толстыми дубовыми досками. Ее пальцы коснулись плотной бумаги. Конверт был странно теплым — он хранил жар человеческого тела, словно тот, кто нес его через лес, берег послание у самого сердца, согревая собственным теплом. Печать была нетронутой, идеальной формы.

— Кто передал? — спросила Алиса, глядя прямо в бегающие глаза посыльного.

— Человек в черном, — охотно отозвался тот, почесывая щетинистый подбородок. — Сидел в углу трактира «Три подковы» у старого тракта. Ждал меня там еще затемно. Сказал: доставишь по адресу быстро — получишь золотой империал. Я и доставил. Золотишко-то вот оно, звенит приятно…

— Человек в черном? — переспросил Влад. Его голос прозвучал совсем близко — он вышел из тени крыльца, кутаясь в тяжелый плащ, который все еще плохо скрывал его бледность после вчерашней ночи.

— Ну да. Плащ глухой, капюшон глубокий, лица вовсе не видать, как у покойника. Но выправка… сразу видно — птица важная. И перстень на правой руке я заметил, когда монету давал. Большой такой камень, черный, размером с голубиное яйцо. Бриллиант, не иначе.

Влад и Алиса переглянулись над головой ничего не подозревающего курьера. В этом коротком взгляде промелькнуло всё: понимание того, что их убежище раскрыто, холодный расчет врага и готовность встретить удар.

— Ступай, — ровным голосом сказала Алиса мужику, разжимая кулак. — Твою работу мы оплатим сполна. Михай, дай ему свежего хлеба, копченого мяса на дорогу и медяков горсть. Пусть идет своей дорогой и забудет этот путь.

Мужик расплылся в щербатой улыбке, поклонился чуть ли не в пояс и поспешил прочь, пока господа не передумали. Вскоре стук его сапог затих среди деревьев.

Алиса осталась стоять посреди двора с письмом в руке, не решаясь сломать кроваво-красный сургуч. Бумага казалась тяжелой, почти свинцовой.

— Не бойся, — сказал Влад, подходя вплотную и кладя свою теплую ладонь поверх ее ледяных пальцев. — Что бы там ни написал этот паук, теперь нас двое против его тьмы. Мы справимся.

— Я не боюсь, Влад, — она подняла на него взгляд, и в серых глазах плескалась холодная ярость. — Я злюсь. Мне надоело быть дичью, которую травят ради забавы.

Она резко дернула пальцами, ломая хрупкий