Безупречная - Анастасия Аристова Страница 53

Мы шли под ночным небом, и с каждой прожитой секундой я ожидал, что вот сейчас услышу лопасти вертолёта, вот-вот послышатся выстрелы… А в голове всё билась одна мысль: убежище. Отдых. Осмотреть раны. Достать пули. Перевязать. Хотя бы какое-нибудь укромное местечко.

Ноги увязали в мокрой листве, скользили на голых корнях, проваливались в ямы, скрытые слоем прелой травы. Но я продолжал идти. И молиться.

“Сделай так, чтобы она выжила. Сделай так, чтобы я успел. Сделай так, чтобы мы…”

Да, я не понимал её мотивов. Не понимал её поступков. Слишком много лжи. Слишком много масок, которые она носила. Но именно сейчас я очень четко осознал: она — моя истинная. И она должна жить. Должна. Зверь молчал, но я чувствовал его одобрение — глубокое и безоговорочное.

— Ещё немного, — прошептал я, — ещё чуть-чуть. Я обязательно вытащу тебя.

Очередной взгляд на неё. Её дыхание — если оно вообще было — я не чувствовал. Отгоняя мрачные мысли, я упрямо переставлял ноги — раз, два, три, четыре. Сбился со счёта. Деревья вокруг менялись, становились выше, их кроны смыкались надо мной.

И вдруг — я увидел.

Сначала мне показалось, что это игра теней. Ещё одно дерево, искривленное, замшелое, сливающееся с сумерками. Но чем ближе я подходил, тем отчетливее проступали очертания.

Дом.

Маленький. Старый. Деревянный. Крыша покрыта дерном, почти слилась с землёй. Крошечное окошко с мутным стеклом. Покосившееся крыльцо, заросшее крапивой и папоротником. Из трубы вился тонкий дымок — едва заметный в темноте.

Мне было не важно, кому он принадлежит. Я перешёл на бег. На крыльце толкнул дверь ногой — она не поддалась. Я ударил снова — плечом, прижимая к себе Эвелин. Петли жалобно скрипнули, и дверь распахнулась, ударившись о стену. Я шагнул внутрь.

В нос ударил запах трав: сушёной мяты, зверобоя, ромашки и чего-то древесного. Воздух был сухим и тёплым. Первое, что бросилось в глаза, — печь. Сложена основательно, из чёрного, грубо отёсанного камня. Я опустил взгляд на пол. Доски — широкие, дубовые, потемневшие от времени — были чистыми. В углу стояла грубо сколоченная кровать. На ней — тюфяк, набитый, судя по запаху, всё той же мятой и сухой травой, и пара выцветших, но на удивление чистых одеял. Напротив кровати — стол. Тяжёлый, из цельного куска дерева, исцарапанный ножом и залитый чем-то тёмным, въевшимся в дерево. На столе — глиняная кружка, покрытая трещинами, старая керосиновая лампа. На полках вдоль стен — пучки сушёных трав и глиняные горшки.

Я вошёл и плотно закрыл за собой дверь, навалившись плечом. Опустил Эвелин на кровать. Она была не просто бледной — белой, прозрачной. Губы синие. Под глазами — глубокие тени. Я прижал пальцы к её шее — они дрогнули. Пульс слабый, но ровный. Жива.

“Нужно действовать, — прорычал зверь в моём сознании. — Сначала метка в боку.”

Я опустил руку на свой бок, быстро ощупал, нашёл небольшой бугорок. И действительно, она была прямо под кожей. Трансформировал руку — в тот же миг выросли когти. Не раздумывая, я вогнал их себе под кожу. Боль была странной, притупленной. Я припомнил, что Эвелин делала мне укол с обезболивающим. Она говорила, что эффект продлится два часа. Неужели он ещё не прошёл?

Ещё движение — и в моих руках оказалась метка, крошечный микрочип, испачканный кровью. Я кинул его под ноги, раздавил, собрал остатки и, открыв заслонку печи, бросил в печь, а следом подкинул поленце. От одной избавились.

— Твоя очередь, моя дорогая. Надо разобраться с твоими ранами.

Я снова подошёл к кровати. Снял автоматы и сложил рядом — на случай, если кто-то придет, пока я занят. Расстегнул на Эвелин халат и бронежилет.

“И зачем было одевать белый халат? Он же как маяк светился во тьме”, — подумал я. Но тут же понял: она сделала это специально. Чтобы привлекать внимание. Чтобы пули шли в неё, а не в меня. Она прикрывала меня, принимала на себя огонь. От этой мысли горло сжало.

Поджав губы, я решительно расстегнул форму и, стараясь не причинять лишней боли, аккуратно спустил её на талию. Эвелин не отреагировала, не застонала. Хорошо это или плохо — я не знал. Надеялся лишь, что и себе она вколола обезболивающее и его действие ещё не прекратилось. Тогда надо шевелиться! Достать пули.

Я осмотрел раны. Огонь в печи едва освещал комнату. На левой руке — два сквозных отверстия, пули прошли навылет, и, судя по всему, кости не задели.

Я аккуратно перевернул Эвелин на живот. В районе лопаток — синяки. Насколько я мог судить, ничего угрожающего на спине не было. Я громко выдохнул и только сейчас осознал, что задержал дыхание. Снял костюм полностью. Ноги были сильно повреждены: ранение в районе бёдер, пуля осталась в тканях. Ещё одна — в голени на этой ноге и одна на другой.

Внутри всё сжалось в тугой ком. Я скрипнул зубами. Она стала живым щитом для меня.

Я ещё раз осмотрел избу. Печь — огонь внутри уже разгорелся. На столе обнаружил кухонный нож — длинный, с широким лезвием. Открыв ящик в столе, перекопав содержимое, нашёл пинцет. Оба инструмента обеззаразил с помощью огня в печи и снова подошёл к Эвелин. Разорвал её халат на длинные полосы.

Я стиснул зубы до хруста, до металлического привкуса крови на языке. Я не врач. Я солдат. Коснулся лезвия — тёплое, не горячее. Стараясь не разбередить раны, в первую очередь занялся травмами на голенях. Когда я нащупал пинцетом первую пулю, Эвелин застонала, но не очнулась. Не торопясь, я извлёк её. Вторая далась быстро. Перешел к самой глубокой — в бедре, самой опасной.

— Прости, — сказал я, хотя она не слышала.

Вход пришлось расширить. Эвелин снова застонала. Работал медленно, с чудовищной концентрацией. Пинцет скользил от крови, руки то и дело вздрагивали от напряжения. Я зажмурился на секунду, приказал себе успокоиться и снова полез внутрь. Металл блеснул в глубине — я подцепил его, потянул.

Эвелин дёрнулась и еще один громкий стон.

— Почти, — прошипел я, сжимая пинцет. — Почти, родная. Ещё секунду.

Глубоко. Очень глубоко. Кость не задета — кажется. Но мышцы порваны. Пуля поддалась. Выскользнула из плоти с чавкающим звуком и упала на пол. Теперь всё перевязать. Начал с бедра, затем голени, руки. Перевязывал туго, чтобы остановить кровь, но не пережать