Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская Страница 5

— Вам лучше сосредоточиться на выздоровлении, Алина, — произнес он наконец. — С остальным вы смиритесь позже.

И вот тут мне впервые по-настоящему захотелось его ударить. Я стиснула пальцы на ткани рубашки так сильно, что тонкая вышивка впилась в кожу.

— Тогда лучше услышьте это сразу, — сказала я. — Мой ответ не изменится.

Он не шелохнулся.

— Я не выйду за вас замуж. Не сегодня, не когда мне станет лучше и не после того, как ваши боги, жрецы или кто тут еще решает, что пора. Вы можете считать меня подарком, знаком, чем угодно, но это ничего не меняет.

Он смотрел на меня долго. Не перебивая, не споря, не повышая голоса. Просто смотрел — холодно, с тем высокомерным терпением, которое особенно бесит в людях, уверенных, что время работает на них.

И от этой мысли мне стало так противно, что страх внезапно отступил еще на шаг.

Он мне не поможет.

Значит, надо брать себя в руки и самой пытаться разобраться в ситуации, в которой я оказалась — по чьей-то милости или немилости. И начинать лучше сейчас.

— И еще, — после короткой паузы добавила я, пока он не решил, что разговор закончен. — Раз уж вы считаете своим долгом распоряжаться моей судьбой, принесите мне книги с местными законами.

На долю секунды в его лице мелькнуло нечто похожее на удивление.

— Если вы руководствуетесь какими-то законами, обычаями, религиозными правилами — прекрасно. Я хочу знать, на каком основании вы вообще решили, что можете назвать меня своей невестой и объявить о свадьбе, не спросив моего мнения. Принесите мне книги. Все, что касается брака, прав женщин, владений, ваших обычаев. Я хотя бы должна понимать, чем вы руководствуетесь.

Арден молчал. Не возразил. Не усмехнулся. Просто стоял, глядя на меня тем самым непроницаемым взглядом, от которого по спине пробегал холодок.

— Вы меня услышали? — спросила я.

Он чуть склонил голову. А потом развернулся и вышел.

Дверь закрылась негромко, почти вежливо. И почему-то именно это оказалось хуже всего. Не спор. Не приказ. Не угроза. А уверенность, что отвечать мне необязательно. Что он и так все решил. Я еще несколько секунд смотрела на дверь, не двигаясь.

А потом меня сломало.

Не красиво. Не с одной прозрачной слезой и гордым поворотом к окну. Меня накрыло такой волной, что, кажется, она и камни могла бы сдвинуть, не то что одну меня. Меня скрутило пополам, будто кто-то с размаху ударил под дых, воздух снова перестал помещаться в легких. Я схватилась за край стола, попыталась удержаться, не смогла, почти осела на пол и только тогда поняла, что уже рыдаю — захлебываясь, всхлипывая, судорожно и некрасиво, с тем отчаянным, детским ужасом, который приходит, когда мир ломается по-настоящему и никто не собирается возвращать его обратно.

— Нет… — выдохнула я в пустую комнату. — Нет, нет, нет…

Я не знаю, сколько просидела на полу. Потом все-таки поднялась, добралась до кровати, упала лицом вниз, вцепилась в подушку и завыла. По-настоящему.

С хрипом, с болью, с рвущимся из груди звуком, от которого самой стало страшно. Я звала Костю — сначала шепотом, потом вслух, потом почти крича в подушку, как будто он мог услышать меня сквозь этот чужой камень, сквозь миры, сквозь весь этот кошмар.

— Костя… — выдохнула я. — Костя, пожалуйста…

Ответа, конечно, не было. И это оказалось самым страшным. Не дракон. Не замок. Не чужой мир. А тишина. Та страшная тишина, в которой любимый человек не приходит, не потому что не хочет, а потому что не может.

Костя всегда был рядом. Всегда помогал найти верное решение, даже когда я сама уже была готова лечь на пол и объявить себя трагической героиней. Но сейчас его рядом не было. И это добивало меня окончательно.

Ко мне несколько раз заходили женщины — тихие, в одинаковых светлых платьях, с лицами, на которых смешались страх, жалость и дурацкая почтительность. Они приносили еду, воду, какие-то настои в тонких кувшинах, пытались уговорить меня хотя бы попить, но я только мотала головой. Один раз одна из них — совсем юная, с веснушками на переносице — осторожно шагнула ко мне ближе и сказала что-то мягким, незнакомым языком, и от самого звучания этого чужого мира мне стало так тошно, что я отвернулась к стене.

Я ничего не ела. Вообще.

Мне принесли бульон — от его запаха меня скрутило так, что пришлось сесть, закрыв рот рукой. Поставили поднос с фруктами — сладкий, густой аромат вызвал резкую, почти болезненную дурноту. Даже травяной отвар, от которого тянуло мятой и еще чем-то терпким, едва не заставил меня подскочить к окну.

Я решила, что это от нервов. Да и от чего еще?

Всю первую ночь я почти не спала. Проваливалась в тяжелое забытье на несколько минут, вздрагивала, просыпалась и снова не сразу понимала, где нахожусь. Каждый раз первые секунды были почти счастливыми — пока взгляд не цеплялся за высокий потолок, за тяжелые шторы, за чужой камень стен. И тогда внутри опять все обрывалось.

На второй день стало еще хуже.

Я уже не рыдала непрерывно — слезы, кажется, просто кончились, — но внутри было пусто, как после пожара. Я сидела у окна, завернувшись в одеяло, смотрела на безупречно красивый сад и ненавидела его всей душой. Эти дорожки, эти цветы, этот свет — все казалось издевательством. Мир был слишком прекрасен для того, чтобы я могла всерьез поверить, будто он не собирается сейчас же вернуть меня назад. Вот только он не возвращал.

Я почти не говорила. Не отвечала на осторожные вопросы служанок. Не притрагивалась к еде. Пару раз пыталась заставить себя выпить воды, но стоило сделать несколько глотков, как желудок сжимался, во рту становилось горько, а к горлу подкатывала тяжелая тошнота.

А потом я подумала: Костя наверняка уже ищет меня.

Эта мысль стала приходить снова и снова, иногда спасая, иногда добивая окончательно. Я не знала, откуда во мне эта уверенность, но была абсолютно убеждена: Костя ищет. И задействует все, что только возможно и даже невозможно.

Я представляла его слишком ясно. Как он поймет, что меня нет. Как сначала решит, что случилась какая-то глупость, недоразумение, путаница. Как очень быстро поймет: нет, не недоразумение. Беда. Как у него потемнеет взгляд. Как он начнет искать,