Плененная - Лив Зандер Страница 45

Его глаза сузились, губы задрожали. Он глубоко вдохнул, но выдох вышел прерывистым.

— Анам гайл де мин, если я вмешаюсь, я поставлю нас всех под удар. Я не всемогущ и не неуязвим.

Его руки напряглись. По тому, как он замер, я видела: он ждет, что я начну кричать на него, бить его, толкать. Буду винить его во всей несправедливости этого мира. Но с меня хватит.

Я вдохнула так глубоко, как никогда прежде.

— Я понимаю.

Он поцеловал меня в лоб, взял с тележки пару перчаток и натянул их.

— Говори, что делать.

Он стоял передо мной, уперев руки в бока, готовый пройти через этот сбор вместе со мной. От этого жеста по коже разлилось тепло, заставив меня задуматься: а вдруг судьба была права с самого начала? Что, если я смогу полюбить этого мужчину?

— Ты можешь проверить, кто из младенцев в критическом состоянии? — спросила я. — Я знаю, что на главной панели можно отметить экзочрева с нарушениями сердечного ритма и меконием в водах, но не умею читать.

— Я попробую.

Мы подошли к панели управления. Он, прищурившись, листал голограммы.

— Видишь что-нибудь?

Я оглядела Хранилище.

— Нет.

Он тихо выругался на ветусианском.

— А сейчас?

— Вот оно, смотри! — Я указала на пульсирующий свет металлических держателей: каждое экзочрево с ребенком в критическом состоянии было помечено. — Иди за мной и захвати те полотенца!

Я поспешила к первому ребенку и вошла в панель управления, листая значки так, как это делал Нифал. Слив сработал.

— Продезинфицируй перчатки вон там, — скомандовала я, делая то же самое. — Потом возьми одеяло и накинь на руки. Сложи их лодочкой, как колыбель.

— Как что?

— Вот так. — Я поправила его руки, затем помогла набросить ткань. — Как только я передам его, отпусти одну руку и начни растирать его одеялом. Движения должны быть быстрыми и не слишком нежными.

— Ты хочешь, чтобы я держал ребенка?

— Только не впадай в панику сейчас, прошу. — Я открыла экзочрево, выхватила с тележки позади зажим, перерезала пуповину и осторожно перенесла мальчика из машины в его дрожащие руки. — Вот так. Одной рукой держи крепко, а другой растирай.

В зеленых глазах застыло сомнение.

— А если я сделаю ему больно?

— Глупости. — Я накрыла мальчика тканью и положила руку Торина сверху, показывая, как нужно двигать ладонью. — Сильнее. Рождение — это не прогулка в парке, он должен это почувствовать. Это поднимет пульс.

От волнения его пальцы почти вибрировали, но Торин делал все, как я сказала, растирая краснощекого мальчугана.

Я подозвала целителя жестом.

— Скажи ему, чтобы забирал ребенка. И нам нужна новая тележка для следующего.

Торин раздавал команды, следуя за мной от одного помеченного экзочрева к другому. Один за другим огни на металлических держателях гасли: мы «собирали» тех детей, которым было плохо, даря им время, необходимое для борьбы за жизнь.

— Готов? — спросила я, доставая из экзочрева очередного мальчика. Его нейропластина была испачкана меконием. — Будь осторожен с кожей вокруг металла, не три нервные разъемы.

Торин аккуратно проводил краем одеяльца по груди ребенка, где виднелся резиновый шрам вдоль грудины — верный признак бионических легких, а может, и сердца.

— Мы отличная команда, — заметила я, быстро подсчитав оставшиеся огни. Их было восемь, хотя одним уже занялся целитель. — Жаль, что у нас не было…

— Иден, с этим ребенком что-то не так.

— Что? — Его слова полоснули по сердцу. — Что значит «не так»? Клади его в чашу.

— Он вообще дышит? — Торин осторожно опустил ветусианца в чашу. Края губ малыша уже начали синеть.

Тележка запищала, отозвавшись колющей болью в моей груди.

— Что там написано? Что-то с сердцем… Я не могу прочитать остальное. Говори немедленно!

— Остановка сердца.

Слезы застлали глаза, но я быстро их смахнула.

Ты справишься.

У тебя есть опыт.

— Держи его неподвижно и сопротивляйся моему давлению. — Я приложила два пальца к центру груди младенца, как раз там, где заканчивался шрам. — Зови целителя, скажи, что нам нужен эпинефрин. Или адреналин. Или что вы там используете, чтобы запустить сердце.

Голос Торина вибрировал под сводами Хранилища, но я слышала только цифры в своей голове, отсчитывая нажатия на грудную клетку. Я обхватила его рот и нос своими губами и смотрела, как поднимается грудь, когда я отдаю ему свой воздух. Снова серия нажатий.

Вскоре подошел целитель с маленьким штифтом в застывших пальцах. То, что он ввел ребенку, подействовало за считаные секунды: грудь мальчика дернулась как раз в тот момент, когда я второй раз закончила вдувать воздух.

— Растирай его! — закричала я. — Три, три, три!

Торин принялся растирать ребенка. Его глаза округлились, когда я быстро выскользнула из рукавов своего платья. Он тут же рявкнул целителю:

— Отвернись!

Я забрала ребенка из его рук, прижимая израненную грудь малыша к своей теплой коже.

— Накрой его чистым одеялом.

Ноздри моего суженого раздувались, он подчинился, но не переставал оглядываться через плечо, чтобы никто не смел пялиться на мою полуобнаженную грудь. Я укутала младенца в одеяло и прижала к себе, баюкая его головку и чувствуя, как его пальцы с каждой секундой сжимаются все крепче.

Я потерла одеялом его попку и уткнулась носом в персиковый лобик, вдыхая угасающий аромат сладости.

— Вот этого мы и заберем.

— Иден, он…

— Только попробуй сказать мне, что он дефектный, сломанный или вряд ли выживет.

Он прикусил губу, желваки его на челюсти заходили ходуном. И хотя он промолчал, я видела, что ему хочется покачать головой.

— Зачем привязываться к ребенку, у которого так мало шансов? Он уже был мертв. Зачем обрекать себя на горе?

Я посмотрела на него с немой мольбой в глазах.

— Потому что в глазах матери, Торин, ни один ребенок не бывает дефектным или сломанным.

Глава 22



Торин

Поразительно, как ребенок может в один день ускользнуть от смерти, а в последующие пять — орать с мощью взрослого ветусианца.

Я смотрел на Габриэля. Крики, искажавшие его пятнистое личико, действовали мне на нервы. Они наполняли грудь противным давлением, заставляя чувствовать себя совершенно бесполезным. Что мне было делать с этим хрупким существом?

— Иден!

Вместо нее ответил душ — шум воды и всплески. Младенец становился все беспокойнее: он сучил ножками, зажмуривался, и слезы текли по контуру покрасневших губ.

Дрожащими руками я подхватил его под головку и туловище и начал укачивать так, как это делала Иден. Но ребенок продолжал плакать, кажется, еще громче.