Проклятие любви - Элизабет Штольц Страница 4

и вопиющими поместьями, принадлежащими почтенным лордам и леди Виндспайра и его окрестностей. Этот квартал принадлежит простым смертным. Простолюдинам. Тем, кто вынужден работать на скудных работах, чтобы сводить концы с концами. Тем, у кого нет излишков магии крови, чтобы жертвовать богам. Те из них, кому повезло, находят работу в шахтах, добывая кровавое железо от зари до заката, покрываясь сажей и ржавчиной, пока солнце едва ли узнает их. Другие находят надежную работу, куя мечи из кровавого железа для Бога Войны, который, как говорят, платит в четыре раза больше дневной нормы Виталиса за один меч.

Сегодня квартал сияет знаменами из тончайшего шелка с бело-золотым флагом королевы и ее Армии Божеств — две половинки разбитого сердца. Надо мной гирлянды из лепестков роз вплетаются в балконы и высокие деревья, покрывая все блестками, которые сыплются вниз дождевыми струями. Парадные платформы скрипят и гудят вдоль улиц, словно отряд древних деревьев, и на них стоят странные люди в еще более странных звериных маскарадных костюмах. Неожиданное перевозбуждение почти заглушает мою сердечную боль.

Почти, но не до конца.

Я огибаю целующуюся парочку, ныряю под лотком торговца с жареным миндалем и затем резко останавливаюсь в конце квартала, где слово «королева» порхает в толпе быстрее, чем рой светлячков вокруг фонарного столба. Вокруг меня раздаются вздохи, когда море пальцев указывает на проезжающую платформу в форме небесной звезды, украшенную невероятным количеством бриллиантов.

Облаченная в турмалиновое платье, с кожей светлее снежного поля, Богиня Любви сияет, как первый зимний иней. Она машет своим зрителям с выдержкой обученной принцессы, ее корона сверкает в лучах заходящего солнца, и острые края выглядят достаточно опасными, чтобы пронзить кого-нибудь. Пухлые губы складываются в жемчужную улыбку, которая не достигает ее золотисто-крапчатых глаз, давая мне понять, что она предпочла бы быть где угодно, только не здесь. Что ж, если так, возможно, ей стоит вернуться в облака. Боги знают, что она достаточно бледна, чтобы слиться с ними.

— Королева, это действительно она! — кричит кто-то.

— Скорее старая плесневелая ведьма. — Я шепчу свое изменническое ругательство про себя, вспоминая всеобъемлющий брачный указ королевы — ту самую причину, по которой Эрик бросил меня, оставив на произвол судьбы.

— Я так понимаю, вы не впечатлены? — Голос незнакомца окутывает меня, словно плащ-невидимка, заставляя резко обернуться и заметить мужчину, скрывающегося в тени. Моя кровь мгновенно стынет в жилах.

— Мне не нравится, когда меня подслушивают, — говорю я.

— Я не мог не подслушать. У вас слишком громкий рот. — Незнакомец обнажает кинжал из-под плаща и рассеянно крутит его рукоять между пальцев. Лезвие сверкает в мерцающем солнечном свете, открывая пятна запекшейся крови на зазубренном крае. Судя по его внешнему виду и тому, как уверенно он орудует этим оружием, я предполагаю, что тот, чья это была кровь, уже давно мертв.

— Возможно, — выдавливаю я. — Но мой рот вряд ли больше, чем твое раздутое эго.

— Раздутое эго? — Его губы изгибаются в улыбке, когда он выходит из тени. Его тело возвышается надо мной, плечи широкие и рельефные. Его темная одежда, кажется, отражает свет, а не поглощает его, весь его ансамбль в унисон с его ультра-темными волосами, которые вьются вокруг его бородатой челюсти великолепными волнами. Он — ходячая тень, очень красивая ходячая тень. Но люди одеваются так только тогда, когда им есть что скрывать, например, наемники, которые контрабандой провозят запрещенные товары и продают их на черном рынке по самой высокой цене. — Это не то, что мне говорили прошлой ночью, — вспоминает он с удовольствием, снимая капюшон.

Внезапно меня пронзает мимолетный образ, вонзающийся мне в ребра. Это видение того, как он подхватывает меня на руки под ливнем грозы. Ощущение его голой кожи, прижатой к моей, когда он вносит меня в пещеру, украшенную мерцающими огнями, где он согревает мое замерзшее тело о свою массивную, мрачную, обнаженную фигуру. Я отгоняю навязчивую мысль.

Я что, теряю свой чертов, долбаный рассудок?

— Тогда она, должно быть, солгала, чтобы добраться до ваших кошельков, — цежу я, бросив взгляд на его сапоги из очень дорогой, очень запретной кожи. Я представляю, что он из тех опасных мужчин, которые носят флаконы магии крови так же небрежно, как дышат, заменяя их, когда требуется свежая партия. Не из своих вен, а из вен своих жертв.

Кто он вообще такой?

Кроме того, что он явно кто-то важный.

Он фыркает, смеясь надо мной.

— Забавно, учитывая, что я не заметил, чтобы она заглядывалась на мои кошельки. Казалось, ее гораздо больше интересовали другие… ценности.

Я скрещиваю руки на груди, прежде чем его дерзкие глаза успеют отправиться в рискованное путешествие на юг.

— Вы всегда так разговариваете с женщинами? — спрашиваю я.

Он склоняет голову, словно искренне размышляя над этим.

— Я вообще обычно не разговариваю с женщинами, — наконец отвечает он.

— Отлично, — цежу я. — Так и не начинайте, ради всех нас. — С этими словами я резко отворачиваюсь обратно к параду, молясь, чтобы яркий водоворот красок и звуков омыл меня, словно ливень, избавив от его присутствия. Боги, как же он раздражает.

— Вы уже выбрали себе мужа? — спрашивает он, пока мимо проходит стайка женщин. Они делят между собой пакет карамели и смеются до хрипоты. Мое сердце сжимается при виде них.

Подруги… я бы хотела иметь подруг.

— Простите? — Я разворачиваюсь обратно, когда женщины скрываются из зоны слышимости, награждая мужчину диким взглядом, который, я молюсь, вырвет ему сердце. Но вместо этого он подбрасывает кинжал в воздух и ловит его с легкостью, словно спрашивает о моем любимом цвете… или времени года.

Ответами были бы черный и весна.

Его выражение меняется с осознанием.

— Подождите. Вы не собираетесь следовать брачному указу, установленному Богиней Любви? — Он указывает на меня тупым острием кинжала, его глаза полны веселья. — Я знал, что вы мне нравитесь.

Я не удостаиваю его ответом, в основном потому, что слишком отвлечена двумя светящимися сферами золотого света, смотрящими на меня с его захватывающего полотна тьмы. Эти янтарные омуты пьют меня, пока он шагает ко мне, тянется к моему предплечью и отдергивает мой рукав. Долгую, мучительно неподвижную секунду он смотрит на воронью метку, вписанную в мою кожу. Затем он приподнимает мой подбородок ладонью, направляя мой взгляд обратно навстречу его взгляду. Когда мир отпадает, и шум парада затихает, все веселье исчезает с его лица быстрее, чем умирающая звезда.

— Никогда не показывайте эту метку никому. Вы меня поняли? — шепчет он.

Ярость бурлит во мне, как шторм, рвущийся на свободу.

Большинство меток — смелые, яркие,