Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов Страница 4

Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как у меня начинает болеть голова от этой сюрреалистичной картины. — А что двор? Что говорит королева Каролина? Она ведь ревностная католичка, мать огромного семейства. Неужели она потерпит такой открытый блуд своей ближайшей подруги?

Бьянка горько, по-взрослому усмехнулась, поправляя кружевную шаль на плечах. — Флот, мадам Анна. Флот искупает любые грехи. Королева послала Эмме корзину лучших фруктов и бриллиантовый браслет в знак своей неизменной дружбы. Пока пушки Нельсона наведены на французские корабли, королева Мария Каролина закроет глаза на всё. Даже если леди Гамильтон родит адмиралу целый выводок бастардов прямо на ступенях алтаря.

Когда Бьянка, выплеснув последние сплетни, убежала на кухню, за блинчиками от Настасьи, я осталась одна. Я подошла к открытому окну и вдохнула свежий утренний воздух.

Какое поразительное, лицемерное время. Восемнадцатый век, кичащийся своим Просвещением и утонченными манерами, на деле был насквозь пропитан цинизмом. Монархи, объявлявшие крестовые походы во имя добродетели, легко прощали самые грязные пороки, если это было политически выгодно. Любовь здесь была товаром, брак — дипломатической сделкой, а мораль — лишь красивой ширмой, которую отбрасывали за ненадобностью, как только на горизонте появлялись британские линкоры.

«Но имею ли я право их осуждать?» — внезапно подумала я, глядя на свои руки.

Моя жизнь тоже была построена на колоссальной лжи. Я носила чужое имя, я жила в чужом теле, и я укрывала в своем доме величайшую политическую бомбу Европы — законного короля Франции. Мой собственный муж хладнокровно скрывал измены племянника ради сохранения нашего тайного укрытия. Мы все были повязаны общим грехом выживания в эту безжалостную эпоху.

Разница была лишь в том, что Гамильтоны выставляли свои пороки напоказ, упиваясь собственной безнаказанностью, а мы прятали свою тайну так глубоко, как только могли.

Вечером того же дня контраст между безумием неаполитанского двора и нашим маленьким, закрытым миром ощущался особенно остро.

После ужина мы собрались в малой гостиной. День выдался на редкость прохладным для неаполитанской весны, и в камине весело трещали сухие оливковые ветви, наполняя комнату уютным ароматом древесного дыма.

Я сидела в кресле с рукоделием, хотя мои мысли витали далеко от вышивки. Напротив меня, у теплого очага, устроились Жозеф и Анабель. Они больше не прятались. Убедившись, что граф благословил их союз, а Бьянка нашла утешение в объятиях своего маркиза, они наконец-то позволили себе быть счастливыми. Анабель, склонив голову с тяжелым узлом волос, тихо читала вслух французский роман, а Жозеф сидел у ее ног, слушая ее голос с выражением абсолютного, щенячьего обожания на лице.

В дальнем углу комнаты, на расстеленном персидском ковре, возился Шарль. Он выстроил целую армию из оловянных солдатиков, которых ему привез Василий Петрович, и теперь увлеченно разыгрывал какое-то невероятное сражение, смешно имитируя губами звуки пушечных выстрелов.

Дверь тихо отворилась, и вошел мой муж. Он уже переоделся из тесного дипломатического мундира в удобный домашний халат из темного бархата. Лицо графа казалось уставшим после долгого дня, проведенного в шифровании депеш для Петербурга, но, увидев нас, он мгновенно расслабился.

Василий Петрович подошел ко мне, нежно поцеловал в макушку и опустился в соседнее кресло, с наслаждением вытягивая ноги к огню.

— В городе только и разговоров, что о младенце Эммы Гамильтон, — негромко произнес он, принимая от слуги бокал портвейна. — Французские агенты уже пишут в Париж едкие памфлеты о моральном разложении антифранцузской коалиции. А Мария Каролина рвет и мечет, требуя найти и повесить авторов.

Я отложила вышивку и посмотрела на свою семью. На умиротворенную Анабель, на сильного, преданного Жозефа, на играющего на полу Шарля, который даже не подозревал, что где-то там из-за него идут войны. А затем я перевела взгляд на своего мужа, чьи глаза в свете камина излучали спокойствие и мудрость.

— Пусть говорят, Василий, — тихо ответила я, накрывая его руку своей. — Пусть Неаполь утопает в своих интригах и скандалах. Их страсти — это всего лишь пена на гребне волны. А мы... мы будем держаться за наш корабль.

Граф слабо улыбнулся, сплетая свои пальцы с моими. — Истинная правда, душа моя. В этом сумасшедшем мире единственное убежище, которое не предаст — это семья. А всё, что за дверями этой виллы — лишь политический театр. И мы будем смотреть его из самой безопасной ложи.

Данный текст был приобретен на портале (№87179606 06.08.2026).

– новая эра литературы

глава четвертая

Глава 4: Финансист из обоза

В кабинете Василия Петровича пахло сургучом, дорогим табаком и пыльной бумагой. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь полуприкрытые жалюзи, выхватывали из полумрака массивный дубовый стол, заваленный гроссбухами, векселями и картами Европы.Было жарко.

За этим столом, скинув камзол и оставшись в одной белоснежной рубашке с расстегнутым воротом, сидел Жозеф.

Я остановилась на пороге, невольно любуясь этой картиной. Трудно было поверить, что этот сосредоточенный человек с гусиным пером в руке, чьи глаза сейчас лихорадочно бегали по колонкам цифр — тот самый суровый офицер Национальной гвардии Парижа, который когда-то прорубал нам путь сквозь обезумевшие толпы. Любовь к Анабель и обретенная свобода смягчили его, но не лишили внутренней стали. Просто теперь эта сталь нашла себе иное, куда более изощренное применение.

Услышав шорох моего платья, Жозеф поднял голову. На его пальцах чернели пятна чернил. — Мадам Анна! Проходите, прошу вас, — он поспешно поднялся, отодвигая тяжелое кресло. — Дядя задерживается в посольстве, но он просил меня согласовать с вами последние переводы.

Я подошла к столу, с интересом глядя на разложенные бумаги.

— Жозеф, вы работаете сутками. Анабель скоро начнет ревновать вас к этим бухгалтерским книгам.

Он тепло, искренне улыбнулся.

— Моя Анабель знает, ради чего я это делаю. В этом мире, мадам, титулы и звонкие имена не стоят ломаного гроша, если подкреплены лишь родословной. Французская революция блестяще это доказала. Короны падают, дворцы горят, а аристократы выстраиваются в очередь к гильотине. Единственное, что может защитить нашу семью и нашего... — это золото. Огромное, тихое, надежно спрятанное золото.

Он был абсолютно прав. И именно поэтому последние полгода мы занимались тем, что в моем двадцать первом веке назвали бы грандиозной инсайдерской торговлей.

Нашим главным капиталом были не сбережения Василия Петровича, а моя память. Мои обрывочные, школьные и университетские знания истории, которые я выуживала из глубин сознания по крупицам, теперь превращались в самую