Слепая истинность. Невозможно простить - Кристина Юрьевна Юраш Страница 38

— Я пока что не смогу заниматься делами, — услышала я уверенный голос Лотара. В нем не было просьбы. Только констатация факта, холодная и окончательная.

Секретарь сглотнул. Я увидела, как кадык ходит под его воротником.

— Вы хотите сказать, что правосудие подождет? — выдохнул незнакомец. В его голосе проскользнул ужас. Для Империи остановка правосудия была равносильна концу света.

Я поднялась. Тень от моего платья скользнула по полу. Я вышла из угла, приближаясь к креслу Лотара. Он знал, где я. Всегда знал.

— Правосудие не должно ждать, — произнесла я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — Но оно может прийти сюда.

Секретарь перевел взгляд на меня, словно только сейчас заметил.

— Думаю, будет правильно, если я… я… выступлю доверенным лицом, — продолжала я, кладя ладонь на спинку кресла Лотара. Я чувствовала тепло дерева, впитавшего его тепло. — Принесите дела сюда. Я буду читать. Он будет решать.

Лотар резко повернулся ко мне. Даже сквозь повязку я ощутила тяжесть его неодобрения.

— Я не хочу, чтобы ты лезла в эту грязь! — его голос стал строгим, жестким. В нем прорезалось то самое властное начало, которое когда-то пугало меня до дрожи. — Это не твое дело, Сиби.

Я посмотрела на его профиль. На сжатые губы. На напряжение в челюсти. Он пытался защитить меня. От себя? От мира? От того, что творится в его залах суда?

— Поверь, я видела своими глазами много грязи, — заметила я тихо. В горле пересохло, но я заставила себя продолжить. — И думаю, что меня это вряд ли напугает. Несите дела... Мы постараемся все разобрать.

Я сжала спинку кресла, в котором сидел Лотар. Дерево было гладким, отполированным временем и руками предыдущих владельцев. Под моей ладонью чувствовалась вибрация его мышц. Он был напряжен, как струна.

Секретарь посмотрел на нас обоих. В его глазах мелькнуло сомнение, но взгляд герцога, направленный в пустоту, был весомее приказа.

— Как скажете, — пробормотал мужчина, пятясь к двери. — Я... распоряжусь.

Дверь закрылась, отрезая свет и чужие глаза. Мы снова остались одни. В темноте. Тишина вернулась, но теперь она была иной. Напряженной. Будто после грозы, когда воздух еще дрожит от разрядов.

Лотар молчал. Его грудь медленно поднималась и опускалась. Я стояла рядом, не убирая руки с кресла. Мне нужно было чувствовать опору. Ему, возможно, тоже.

— Я понимаю, что причиной грязи, которую ты видела, был я, — произнес он наконец. Он говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, словно он вытаскивал их из глубины себя, где они ржавели от стыда. — Если бы я мог, то присудил бы сам себе высшую меру наказания за то, что сделал.

Я вздрогнула. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как гильотина.

— Высшую? — спросила я. Голос прозвучал тихо, почти неслышно.

— Да, казнь через позорное повешение, — твердо произнес Лотар.

В его голосе не было страха смерти. Было принятие. Холодное, расчетливое принятие вины. Он действительно считал себя достойным петли.

Мое сердце сжалось от боли. Физической, острой боли, словно кто-то пропустил крючок через грудную клетку и дернул. Я закрыла глаза, и перед внутренним взором возникла картина: он стоит на эшафоте. В простой рубахе. Без герцогского плаща. Толпа внизу. Веревка на шее. Его голова склоняется...

Нет.

Мне хотелось крикнуть. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать этого приговора. Я крепче сжала спинку кресла, костяшки пальцев побелели. Дерево казалось единственным, что удерживает меня в реальности.

— Я... — наконец произнесла я задумчиво. Слова искали путь сквозь ком в горле. — Я не думаю, что это заслуживает высшей меры...

Я смотрела на него. На белую повязку. На то, как он сидит, словно король, потерявший королевство, но не потерявший достоинства.

— Почему? — его голос был хриплым, уставшим. В этом вопросе не было надежды. Только искреннее непонимание.

— Потому что... — начала я. И осеклась.

Что я могла сказать? Потому что я все еще люблю тебя? Нет, это было слишком сложно, слишком запутано. Потому что ты нужен мне? Потому что без тебя я тоже погибну? Потому что я сама виновата?

Сердце шептало. Я слышала его стук в ушах, громкий, требовательный. Я вспоминала слова папы Эдгара, сказанные вчера в коридоре: «Слушай сердцем». Но что оно говорило сейчас? Оно не кричало о справедливости. Оно ныло от жалости. От странного, извращенного чувства общности.

Я сделала шаг ближе. Моя юбка зашуршала по ковру.

— Я не хочу тебя оправдывать, — прошептала я. — И себя не хочу оправдывать.

Я почувствовала, как в глазах щиплет. Слезы не текли, они стояли горячей пеленой, мешая видеть его четко, даже когда он был так близко.

— Я вообще не знаю, как правильно... — голос дрогнул. — В жизни бывает столько всяких ситуаций, когда не понятно, как правильно поступить... И... это... это самая неприятная часть жизни, наверное.

Я замолчала. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь в ней не было осуждения. Было только понимание того, что мы оба застряли в лабиринте, где стены построены из наших ошибок.

Глава 73

Дела привезли через два часа. Огромная стопка, которую нужно рассмотреть. Я дергала плечами, словно пытаясь приободрить себя. Меня пугала не бумажная волокита, а судьбы. Реальные судьбы людей, спрятанные за сухим канцелярским языком между пыльных страниц уголовных дел.

Секретарь ушел, оставив после себя запах старой бумаги и тревоги.

Дверь закрылась, отрезая нас от остального мира, и тишина снова обволокла комнату, но теперь она была иной — наполненной ожиданием.

На столе перед Лотаром выросла стопка пергаментов, перевязанных суровыми нитями. Дела. Правосудие, которое не могло ждать, даже если его вершитель погрузился во тьму.

Я стояла за его спиной, чувствуя исходящее от него напряжение. Оно было физическим, как жар от раскаленной печи. Лотар сидел неподвижно, пальцы лежали на подлокотниках кресла, белые костяшки выдавали силу, с которой он сжимал дерево. Его повязка казалась слишком ярким пятном в полумраке кабинета.

— Читай, — произнес он тихо. Голос был ровным, но в этой ровности скрывалась усталость, тяжелая, как свинцовый плащ.

Я обошла стол и села напротив. Бумаги шершавые на ощупь, все это пахло чем-то неприятным, тревожным. Я развернула первый свиток.

— Дело номер сорок один. Обвиняемый: крестьянин Томас. Преступление: убийство сына барона Марбаха.

Я сделала паузу, наблюдая за ним. Лотар не моргнул под повязкой. Он просто слушал. Его мир теперь состоял из звуков, и мой голос стал в этом мире компасом.

— Продолжай, — сказал он.

Я начала читать подробности. История