Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман Страница 37

Он приблизился к ней вплотную, и голос его стал твёрд и холоден, как клинок из рейнской стали.

— Скажи мне правду, Элли. Ты вела речи с тем конюхом? Ты подстрекала этого несчастного к безумству?

Элли хранила молчание, упорное и мрачное. За стенами боуэра завыл ветер, и пламя в очаге испуганно метнулось в сторону, отбросив на бревенчатые стены длинные, тревожные тени, похожие на танцующих демонов.

— Если ты замешана в этом чёрном деле, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс Ирвин, — ты погубишь не только свою душу. Ты навлечёшь несмываемый позор на мои седины. А этого, клянусь честью, я не переживу.

Девушка подняла на него взор — в нём плескалась гремучая смесь упрямства, обиды и того самого опасного чувства, что зовётся завистью, долго копившейся в безмолвии тёмных углов.

— Разве я повинна в том, что чьи-то тайные порывы совпали с волей самого неба? — Проронила она наконец с ледяным спокойствием. — Но если Господь пожелал смирить гордыню Мойры… я не стану чинить Ему препятствий.

Она медленно увела руки за спину, пряча их в глубоких складках платья, и в этом движении было больше признания, чем в самой горькой исповеди. Там, в тени тяжёлой ткани, её пальцы судорожно сжимали холодную рукоять, а липкая, ещё теплая влага медленно подсыхала на коже, стягивая её невидимыми узами греха.

— Я лишь не стала преграждать путь року, который и без того дышал ей в затылок, — добавила она, и в глазах её мелькнул торжествующий блеск. — Разве преступно отойти в сторону, когда сама судьба вершит свой суд? Ты не увидишь на мне багряных следов, пока я сама не пожелаю их явить, но я и не обещала умолять провидение о пощаде для неё.

В её словах сквозила та полуправда византийского басилевса, что ранит коварнее, чем прямое признание. Она облекала своё злодейство в одежды высшей воли, искусно обходя само покаяние, но сохраняя в тайне смертоносный металл, всё ещё спрятанный в складках её наряда.

Ирвин долго и пристально вглядывался в лицо дочери, словно читал раскрытую книгу, написанную на непонятном языке. В этом тесном домике, приютившемся в тени величавой цитадели, зарождалась буря, грозившая стать не менее сокрушительной, чем те грозы, что веками терзали суровые земли Мак Гилле-Бригте.

* * *

Лето ушло незаметно, как уходит воин после пира — без слов, но оставив за собой следы.

Осень вступила в пределы земель Мак Гилле-Бригте вкрадчиво, лишь первым прохладным дыханием ветра и потяжелевшим, налитым синью небом. Золото ещё не тронуло леса, но лиловый вереск на холмах уже начал терять свой яркий блеск, становясь глубже и темнее. Трава на склонах, всё ещё хранящая летнее тепло, покорно склонилась под тяжелой утренней сыростью.

Над морем всё чаще застывала серая дымка, неспешно укрывая дальние берега, точно тонкий полупрозрачный шёлк. Вода в заливе утратила лазурь, наливаясь холодной сталью, а крики чаек над прибрежными скалами зазвучали пронзительно и остро, пробуждая в сердце тревожное предчувствие скорых перемен.

В большом зале замка горели факелы, хотя был ещё день. Свет их отражался в щитах, развешанных вдоль стен, и в длинных тенях, что ложились на каменные плиты пола.

Лорд Амлайб сидел на своём высоком кресле — не вычурном троне южных королей, но древнем сиденье клана, вырезанном из тёмного дуба. Спинка его была украшена резьбой: переплетённые звери, волки и змеи, а у подлокотников — головы орлов с раскрытыми клювами. Древесина потемнела от времени и ладоней предков.

Амлайб сидел неподвижно, но в его взгляде было беспокойство.

Осень пришла — а Мойры всё нет.

Он не находил себе места. Слова советников звучали глухо и бессмысленно. Охота не радовала. Вино не грело.

Но он знал — знал твёрдо — что она жива.

Он видел.

Видение пришло к нему не во сне, а в полудрёме, когда огонь в очаге трепетал, а ветер выл в бойницах.

«Амлайб узрел чёрного дракона — грузного, облачённого в чешую цвета угля, что нёссся меж твердью и небесами, сметая всё живое своим алчным дыханием. Чудовище неумолимо настигало золотую змейку — хрупкую, быструю, сверкавшую под лучами солнца, точно живой венец. Она извивалась, скользила меж серых валунов и пряталась в густых травах, но когти зверя уже взрывали землю в палящем шаге от её гибкого тела.

И в тот миг, когда гибель казалась неизбежной, нити судьбы спутались.

Из молочного тумана выступил исполинский волк с очами цвета молодой хвои. Он не бросился на дракона в яростной схватке — нет, он лишь мерно прошагал по земле, путая следы и сгущая мглу своим дыханием. А с поднебесья пал орёл с суровым серым взором. Он не коснулся змейки, но принялся кружить над главой дракона, заставляя того метаться, задирать морду и в тревоге озираться на небесную высь. И в этой минутной заминке золотая искра скользнула в расщелину и скрылась из виду.

Видение дрогнуло и преобразилось.

Амлайб увидел старца — белого от седин, с ликом, иссечённым глубокими морщинами, точно древний гранит, омытый ветрами веков. В узловатых руках своих он бережно нёс клубок, свитый из трёх разных нитей. Первая была золотою, гибкою и трепещущей, как сама жизнь; вторая — серою и прочною, подобно волчьей шерсти; третья же — чёрною, плотной и лоснящейся, как перо орла в предгрозовой час.

Старец поднял на Амлайба взор, в котором мерцали отражения иных миров, и голос его прозвучал не из уст, но словно из самых недр земли:

— Не ищи свою кровь в пучине морской или в чужих краях, — молвил он, и нити в его руках слабо засветились. — Судьба твоей дочери — дома. Скоро порог твой огласится её шагами, и вернётся она не одна.

Амлайб затаил дыхание, вглядываясь в золотую нить, что трепетала в пальцах провидца.

— Не противься браку, который кажется тебе навязанным чужой волей или горькой нуждой, — продолжал старец, и лик его стал суров, как гранит. — Ибо в этом союзе, в этом сплетении золота и чешуи — единственное спасенье твоего рода. От этой ветви, взращенной на крови, произойдет великий правитель будущего. Его имя станет щитом для этих земель, а слава его затмит свет нынешних корон. Судьба же дочери твоей будет неразрывна с тем, кто дважды входил в ледяные объятия смерти и дважды вкушал земное рождение. Чело его отмечено незримой печатью рока, а путь проложен сквозь яростное пламя веков. В его возрождении — её спасение, а в их союзе — рождение