Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман Страница 36

Тело нашли возле старой каменной ограды, там, где начинался спуск к болотистой низине. Молодой мужчина — помощник конюха, ещё утром живой и шумный — теперь лежал навзничь, с широко раскрытыми глазами, в которых застыло немое удивление.

Траву вокруг примяло, словно была борьба. На шее темнел след.

Лорд Амлайб стоял рядом, опершись на рукоять меча. Ветер шевелил его тёмный плащ, а седые пряди у висков блестели в закатном свете.

Рядом с ним — Юэн, верный слуга и спутник многих лет, мужчина лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами и тревогой.

Лорд Амлайб медленно перевёл взгляд на стены замка, где уже зажигались факелы.

— Продолжай следить. Не только за слугами… но и за Ирвином.

Юэн резко повернулся к нему.

— За вашим братом, милорд? Но он бастард. Он не может наследовать за вами.

Амлайб усмехнулся безрадостно.

— Закон — не единственное, что движет людьми, Юэн. Зависть, страх, жажда признания — порой сильнее права.

Юэн понизил голос.

— Вы полагаете, он замешан?

Амлайб помедлил.

— Я чувствую, что он тоже в этом есть… Не понимаю как. Но нить ведёт к нему.

Юэн посмотрел испытующе.

— Ваш дар, милорд? Он указывает на него?

На мгновение лицо Амлайба стало непроницаемым. Ветер усилился, и где-то над утёсами крикнула морская птица.

— Я не могу сказать ничего определённого, — ответил он наконец. — Это не видение. Не знак. Лишь холод в крови, когда он входит в зал. И тень за его словами.

Он вновь взглянул на тело юноши.

— Просто следи за ним. И за его окружением. Кто к нему ходит. С кем он шепчется. Кто исчезает после этих шёпотов.

Юэн склонил голову.

— Будет исполнено, милорд.

Солнце окончательно коснулось линии воды, и багровый свет угас. Замок Мак Гилле-Бригте погрузился в сумрак, а вместе с ним — и в тяжёлое ожидание.

Где-то внутри его стен плёлся заговор.

И в тени башен вечер казался гуще обычного, словно сама земля знала: кровь пролита не в последний раз.

* * *

В боуэре — уединённом павильоне во внутреннем дворе замка, где свила своё гнездо семья почтенного сэра Ирвина, — мерцал лишь одинокий фитиль, чьё робкое пламя едва разгоняло ночной сумрак. Это низкое помещение, подпираемое суровыми дубовыми балками, хранило на себе отпечаток благородной скромности: на стенах, вместо дорогих шпалер, чернели ветвистые оленьи рога, у ложа раскинулась шкура лесного зверя, а дубовый стол был завален грудой пергаментов и кубков, точно поле недавнего сражения.

Тяжёлый воздух, пропитанный горьким дымом очага и запахом влажной шерсти, казалось, застыл в ожидании грозы.

Сэр Ирвин замер посреди комнаты, тяжело опершись кулаками о столешницу. То был человек, перешагнувший полуденный рубеж жизни: крепкие плечи ещё помнили тягость железных доспех, но лицо его, изборождённое преждевременными морщинами, выдавало усталость души. В его тёмных волосах уже серебрилась изморозь седины, а взгляд — проницательный, но глубоко измученный — обличал придворного, который слишком долго дышал холодным воздухом чужого величия.

Перед ним стояла его дочь, Элли.

В этой восемнадцатилетней прелестнице, с её тёмными, лихорадочно блестящими глазами и каштановыми кудрями, которые в беспорядке рассыпались по плечам, странно сочетались девичья грация и яростное, почти озлобленное упрямство. Её тонкие губы были сжаты в бледную черту, а подбородок вздёрнут с тем безрассудным вызовом, который так часто предшествует или великому подвигу, или непоправимой беде.

— Что ты задумала, Элли? — пророкотал Ирвин, и голос его, тяжкий и глухой, всколыхнул тени в углах комнаты. — Говори, несчастная! Твоя ли рука причастна к исчезновению леди Мойры? И какая нить связывала тебя с тем бедолагой, чьё бездыханное тело ныне остывает в конюшне?

Лицо Элли мгновенно залил лихорадочный румянец, но то был не стыд, а пламя затаённой ярости.

— Я здесь ни при чём! — выкрикнула она, и в её голосе зазвенела сталь, смешанная с безумием. — Это сам Господь вершит свой правый суд!

Ирвин сделал тяжёлый шаг к дочери, и половицы под его сапогами жалобно скрипнули.

— Господь? — повторил он с невыразимой горечью, качая седой головой. — Ты смеешь поминать Его имя в оправдание злодейства? Ты ещё и кощунствуешь, дитя…

Девушка вскинула голову, и каштановые кудри разметались по её плечам, точно змеи на голове Медузы.

— А что мне остаётся?! — вскричала она, и голос её, сорвавшись на визгливую ноту, надломился от скопившихся слёз и злобы. — Почему судьба так щедра к ней одной? Почему ей — всё?! Она — сиятельная леди, и в женихи ей прочат самого лорда Ангуса, сына Эрка, чьё имя гремит по всему Стратерну! Скажи, отец, почему венец славы ложится лишь на её чело?

Она рванулась вперёд, и в её глазах, расширенных и блестящих, вспыхнул опасный огонь.

— Чем я хуже неё? Неужели лишь тем, что в моих жилах течёт твоя бастардская кровь?

Эти слова, брошенные с беспощадной меткостью, прозвучали в тишине боуэра подобно хлёсткому удару бича, оставив на лице старого рыцаря невидимый, но кровоточащий рубец.

Рука Ирвина взметнулась быстрее мысли — хлёсткий удар прервал дерзкую речь, и на бледной щеке Элли вспыхнуло алое пятно, точно след от раскалённого клейма. Девушка пошатнулась, схватившись за край стола, но ни одна слеза не увлажнила её глаз; она лишь сильнее стиснула зубы, взирая на отца с немым пренебрежением.

— Замолчи! — прорычал он, и в этом рыке слышалось отчаяние раненого льва. — Не смей позорить своё имя и моё!

Он тяжело дышал, грудь его вздымалась, точно после изнурительного поединка, в котором он сражался не с дочерью, а с собственными призраками.

— Я чту своего брата, — продолжил он тише, стараясь укротить бушующий в душе гнев. — И я люблю свою племянницу. Мойра — священная кровь нашего дома, и в её жилах течёт честь нашего рода!

Элли отвела взгляд, но в её зрачках, расширенных от боли, не было и тени раскаяния — лишь едкая, жгучая обида, отравляющая её сердце годами.

— Кровь… — прошептала она, и в этом шёпоте послышался свист змеи. — Да, кровь… Только её кровь — законная госпожа, а моя — горькое напоминание о твоём падении.

Ирвин устало провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть маску прожитых лет.

— Ты полагаешь, дитя, что мир сей воздвигнут на весах справедливости? — проговорил он глухо. — Неужели ты думаешь, что я не платил втридорога за своё рождение? Посмотри на этот боуэр: я живу здесь, в тени, а не под высокими сводами парадного зала. Я брат лорда, но не его наследник. И всё же, — он выпрямился, и в его осанке проступило