Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя - Алекс Скай Страница 30

Эвелина тоже понимала.

Белую Иву нельзя будет сохранить, только закрывая двери.

Чтобы спасти детей, придётся открыть книги.

Все.

Селеста отошла от ворот.

— Вы сами выбрали войну.

Эвелина ответила спокойно:

— Нет. Я выбрала свидетелей.

Советские стражи начали отступать. Не сразу. Не с охотой. Но присутствие Каэля, протест младших ветвей и открытое сопротивление Белой Ивы делали силовой приказ слишком рискованным. Лорд Варрис забрал футляр с ограничительной клятвой. Илария задержалась у кареты.

Эвелина заметила, как девушка смотрит на Лиру.

Не холодно.

С виноватым страхом.

Потом Илария быстро отвернулась и села в карету вслед за Селестой.

Когда аллея опустела, дом не сразу зашумел.

Все стояли так, будто ещё не поверили, что стражи действительно ушли.

Первым заговорил Савер:

— Значит, завтрак будет поздним?

Брина повернулась к нему.

— Завтрак будет огромным. Потому что после такого утра всем понадобится каша, пирог и хотя бы десять минут без политики.

Рен выдохнул так громко, будто лично удерживал ворота плечами.

— Я бы ещё мог.

— Что именно? — спросила Мира.

— Ну… если бы они вошли.

— Ты бы героически упал через три минуты, потому что не позавтракал.

— Это нечестный аргумент.

— Зато рабочий.

Лира вдруг засмеялась.

Коротко. Сбивчиво. Почти сквозь слёзы.

Эвелина опустилась перед ней на колени прямо на дорожке.

— Ты хорошо держалась.

Девочка посмотрела на неё.

— Я боялась.

— И всё равно говорила. Это и значит держаться.

Каэль стоял рядом, но не вмешивался. Его рука с почерневшим знаком была раскрыта, белая ветвь внутри тьмы светилась ровно. Лира повернулась к нему.

— Вы тоже боялись.

Он не стал отрицать.

— Да.

— Но встали перед ней.

— Поздно.

Лира нахмурилась.

— Но встали.

Каэль смотрел на девочку, и что-то в его лице стало мягче. Не слабее. Просто человеческим.

— Я должен был сделать это раньше.

— Да, — сказала Лира серьёзно.

Рен одобрительно кивнул.

Эвелина почувствовала, что сейчас либо рассмеётся, либо заплачет, а не могла позволить себе ни того ни другого.

Каэль присел перед Лирой, оставляя между ними расстояние, чтобы девочка сама решала, приблизиться или нет.

— Я не знаю, кто ты по крови, — сказал он. — Но я знаю, что мой дом причинил тебе вред. И я сделаю всё, чтобы ты больше не была одна перед ним.

Лира долго смотрела на него.

Потом спросила:

— А если вы снова забудете?

Вопрос ударил тише, чем обвинение, но глубже.

Каэль не отвёл глаз.

— Тогда напомни мне.

— Я маленькая.

— Маленькие тоже могут говорить правду.

— Взрослые не всегда слушают.

— Я буду учиться.

Лира сделала шаг к нему.

Эвелина задержала дыхание.

Девочка осторожно протянула руку и коснулась почерневшего знака на ладони Каэля. Белая ветвь внутри тьмы вспыхнула мягче. Каэль вздрогнул, но не от боли. Скорее от памяти, которая коснулась его через ребёнка.

Лира вдруг прошептала:

— Вы уже обещали.

— Что? — спросил он.

— Не мне. Всем.

Воздух вокруг них изменился.

Белые ивы зашумели, и в этом шелесте Эвелина услышала далёкий отзвук круга клятв. Не того, где её унизили. Другого. Свадебного. Светлого. Ночного. Того, где каменные драконы раскрыли крылья, а Каэль склонился к ней и прошептал: «Теперь ты не одна».

Но, может быть, в ту ночь он говорил не только ей.

Может быть, равная клятва была шире, чем их брак.

Может быть, он обещал Белой Иве не жену защищать как собственность, а стоять рядом с теми, кого она примет.

Каэль побледнел.

— Что я обещал?

Лира закрыла глаза и произнесла совсем тихо:

— Быть отцом тем, кого род оставил без имени.

Рен замер.

Мира перестала дышать.

Эвелина почувствовала, как земля под ногами будто качнулась.

Каэль смотрел на Лиру так, словно каждое слово открывало дверь в комнату, которую у него когда-то украли вместе с памятью.

— Я не помню, — прошептал он.

Лира открыла глаза.

— Зато клятва помнит.

Она взяла его руку обеими ладонями и сказала уже своим голосом, детским, дрожащим, но ясным:

— Отец.

Каэль застыл.

Эвелина тоже.

Это слово не было про кровь. Не было про родословную. Не было про право забрать, владеть, записать или приказать. Оно прозвучало как древняя обязанность, которую он дал и забыл. Как дверь, которую теперь нельзя было закрыть прежним незнанием.

Каэль медленно опустил голову.

Не перед Советом.

Не перед матерью.

Перед девочкой без рода, которая только что назвала его тем, кем он должен был стать не по крови, а по клятве.

— Я вспомню, — сказал он. — Или заслужу заново.

Лира кивнула.

А в северном саду чёрные ворота впервые не дрогнули и не позвали.

Они тихо раскрылись на палец.

Глава 8

Истинная не та, кого выбрали

Чёрные ворота открылись не со скрипом.

Это было бы проще.

Скрип — обычный звук старого железа, ржавых петель, вещей, которые слишком долго стояли без движения. Скрипу можно было найти объяснение. Сказать себе, что ночная сырость сделала своё дело, что сад проснулся после утреннего переполоха, что всё происходящее — лишь странное совпадение, каких в старых домах всегда больше, чем хотелось бы признать.

Но ворота не скрипнули.

Они вдохнули.

Тихо, глубоко, как спящий зверь, которого наконец назвали по имени.

Эвелина услышала этот вдох не ушами. Он прошёл по земле под подошвами, поднялся по каменным ступеням, коснулся стен Белой Ивы и задел что-то внутри неё — ту самую силу, которую Арданы три года называли непонятной, бесполезной, нестабильной, пока пользовались её защитой и не знали цены.

Лира стояла рядом с Каэлем, всё ещё держа его ладонь обеими руками.

Слово «отец» не исчезло из воздуха. Оно продолжало звучать между ними, хотя девочка уже молчала. Не как семейное обращение. Не как просьба. Не как право крови. Как древняя обязанность, поднятая из-под пепла.

Каэль смотрел на Лиру так, будто маленькая детская ладонь раскрыла в нём дверь, за которой кто-то много лет ходил в темноте и ждал, когда его вспомнят.

Эвелина не двигалась.

Она боялась даже вдохнуть слишком резко.

За последние дни она привыкла к тайнам, но не к тому, как быстро они меняли форму. Сначала Лира была сиротой без рода. Потом — ребёнком, рождённым в ночь свадьбы. Потом — ключом к нижним печатям. Теперь она называла Каэля отцом не по крови, а по клятве, которую он дал и забыл.

И ворота, которые бабушка велела не открывать, впервые раскрылись сами.

На палец.

Совсем немного.

Но иногда для беды достаточно щели.

Мира первая пришла в себя.

— Все в дом, —