Бракованная адептка драконьего куратора - Алекс Скай Страница 28

Я не сразу решилась войти.

Мира тихо произнесла:

— Это место ждало не сильного. Оно ждало того, кто спросит правильно.

Магистр Сор взяла первую книгу, раскрыла на отмеченной странице и положила на стол. Мы склонились над ней все вместе.

Сначала я почти ничего не понимала. Старые формулировки были тяжёлыми, витиеватыми, будто писавший боялся не красоты, а прямоты. Но постепенно смысл проступал.

Пепельных драконов не уничтожали в битве.

Не было великого сражения, о котором рассказывали в академических пересказах. Не было “угасшей ветви”, не выдержавшей собственной магии. Был Совет семи родов. Был спор о брачном союзе между двумя сильными домами. Невесту, чьё имя в записи оказалось вымарано, принудили к клятве ради земли, власти и крови будущих наследников. Пепельные хранители отказались признать союз истинным, потому что свободной воли в нём не было.

После этого старшие роды поняли: дар пепельных драконов опаснее любой боевой магии.

Он не рушил стены.

Он рушил удобные союзы.

Он мог сказать, что красивая свадьба — сделка без согласия. Что наследник не имеет права на имя. Что договор рода держится не на чести, а на страхе. Что клятва, произнесённая перед сотней свидетелей, всё равно ложна, если один из двоих не свободен.

— Их лишили права голоса, — сказала я, читая строку снова. — Не силы. Голоса.

— Сначала — права быть свидетелями, — добавила магистр Сор. — Потом — права вести дисциплины. Потом серые метки объявили нестабильными.

Торен стоял бледный.

— То есть их не победили. Их перестали признавать.

— В этом мире иногда это одно и то же, — сказал Рейнард.

Я смотрела на страницу, и злость внутри становилась не громче, а глубже. Меня учили — вернее, Иларию учили, — что роды держатся на чести, клятвах и древнем праве. А теперь выяснялось, что достаточно сильным домам стало неудобно, и целую ветвь вычеркнули из системы не за преступление, а за способность видеть его слишком ясно.

И сейчас я была последней видимой точкой этой ветви.

И истинная связь с Рейнардом могла сорвать старый запрет.

Я подняла голову.

— Если раскрыть это, удар будет не только по ректору.

Рейнард встретил мой взгляд.

— Да.

— По Академии. По семи родам. По Арденам.

— Да.

— И по вам.

— Возможно.

— Вы говорите так, будто это просто строка в расписании.

— Нет. Я говорю так, потому что иначе начну думать, сколько людей предпочтут оставить вас виноватой, лишь бы не пересматривать историю.

Мне нечего было ответить.

Вот он — главный выбор. Не красивый, не героический, не такой, где все хорошие сразу становятся рядом. Если мы раскроем правду, Академия не рухнет за день, но в ней треснет основание. Роды начнут защищаться. Ардены окажутся среди тех, кто молчал. Рейнард потеряет не только удобное положение, но, возможно, доверие своего дома. А я получу не свободу, а войну с людьми, которые умеют превращать чужую правду в нарушение порядка.

Если промолчать, я, возможно, проживу спокойнее.

Нет.

Не спокойнее.

Просто стану очередной серой меткой, которая узнала слишком много и решила, что чужой порядок важнее её голоса.

Я закрыла книгу.

— Я не хочу разрушать Академию.

Лиана открыла рот, но я подняла руку.

— Но я не буду защищать её ложь только потому, что она красиво оформлена.

Рейнард смотрел на меня долго.

— Тогда нам нужны не слухи. Не обрывки. Список наследников, решения Совета, исходная брачная клятва и печати семи родов.

Магистр Сор подошла к шкатулке.

— Список здесь.

У меня вдруг стало очень тихо внутри.

Она открыла крышку.

Внутри лежали тонкие металлические листы, скреплённые серым кольцом. Не бумага — что-то прочнее, рассчитанное пережить огонь, воду, смену ректоров и удобную забывчивость сильных. На верхнем листе было выгравировано:

«Реестр подтверждённых наследников пепельного крыла, скрытых после запрета голоса».

Магистр Сор перелистнула первый лист.

Потом второй.

Серые строки вспыхивали по мере её прикосновения. Некоторые имена были зачёркнуты, некоторые — помечены как исчезнувшие из академических списков, некоторые — как непризнанные. Я не знала этих людей, но от каждого имени метка на моей руке отзывалась слабым теплом, будто находила далёких родных в темноте.

Рейнард стоял рядом так неподвижно, что казался частью дверной печати.

Магистр Сор перевернула последний лист.

Он был новее остальных.

Почти пустой.

Только одна строка сияла ясно, без зачёркиваний и пометок.

Я прочитала её и сначала не поверила.

«Илария Вейн. Прямая наследница пепельного крыла. Статус: скрыт до пробуждения метки».

Под строкой стояла дата.

День моего рождения в этом мире.

И рядом — подпись человека, который подтвердил запись.

Не Вейн.

Не Сор.

Не Арден.

«Эдвин Тарс, хранитель переходного реестра».

Я подняла глаза, и комната будто стала меньше.

Ректор знал обо мне с самого начала.

Клятва куратора

Ректор знал обо мне с самого начала.

Эта мысль не сразу стала мыслью. Сначала она была холодом в пальцах, которыми я держала металлический лист. Потом — тяжестью под рёбрами. Потом — серым светом метки, который поднялся по запястью и лёг на строку с моим именем так, будто пытался убедиться: запись настоящая.

«Илария Вейн. Прямая наследница пепельного крыла. Статус: скрыт до пробуждения метки».

И ниже:

«Эдвин Тарс, хранитель переходного реестра».

Не просто ректор Академии. Не просто человек, назвавший меня ошибкой на церемонии отбора. Не просто тот, кто пытался спрятать след к своему кабинету и закрыть каждое неудобное проявление моей метки в протоколах.

Он сам подтвердил моё имя в реестре.

Ещё до того, как я впервые вышла к церемониальному кругу.

— Он знал, — сказала я.

Голос прозвучал тихо, но в маленьком архивном кармане его услышали все. Лиана перестала дышать слишком громко. Торен замер рядом со шкатулкой. Мира смотрела на строку так, будто ожидала именно её и всё равно не была готова увидеть. Магистр Сор закрыла глаза на мгновение, а Рейнард стоял у двери, не двигаясь.

Только серебряно-чёрная линия его защиты по косяку стала ярче.

— Тарс был хранителем переходного реестра до назначения ректором, — произнесла магистр Сор. — Эта должность исчезла из открытых списков почти двадцать лет назад. Формально её упразднили. Фактически, как вижу, записи продолжали вести.

— Зачем? — спросила я.

Никто не ответил сразу.

Я сама посмотрела на лист снова, хотя каждая буква уже отпечаталась в голове.

Статус: скрыт до пробуждения метки.

Значит, мою метку не просто считали слабой. Её ждали. Следили, проснётся ли. И когда она проснулась, ректор публично объявил меня бракованной, словно пытался успеть закрыть дверь раньше, чем я пойму, что за ней