Волчья тропа - Даха Тараторина Страница 28

class="p">Помнится, за подружкой сестры увязался в городе один нечистый на руку парнишка. Запустил, стало быть, он руку в сумку простой деревенской девке, думая, что дурёха и не поймёт, где выронила кошель со скудной выручкой. Но мужичку не повезло. Скудная выручка оказалась за кованые ею собственноручно украшения, ибо была Настасья дочкой кузнеца Фомы. И девкой она была крепкой, не хуже бати. Ну она ему руку и пожала. Да так, что два пальца переломала. Воришка взвыл и грозился жаловаться городскому управляющему, но тут… Словом, любовь пришла, когда её не ждали. Взглянул он в хмурые очи Настасьи, восхитился её сдвинутыми соболиными бровями, сглотнул слюну, разглядев массивные бёдра, повернув которыми она вполне могла ему и ногу сломать, и понял, что пропал.

Всю ярмарочную неделю он ходил за ней хвостом, пряча за спину, от греха, потрёпанную руку. Молил хоть словом обмолвиться, дабы услышать сладкий голосок. Настасья его, конечно, посылала, куда следует своим грудным басом, да только непонятливый паренёк не реагировал, продолжая млеть от любви. Он стоял у её лотка, пытаясь зазвать, хотя больше отпугивая, покупателей, ночевал у двери, за которой скрывалась Настасья (от чего его вид с каждым днём становился всё более печальным), клялся всеми богами, что, если Настасья ему прикажет, больше в жизни не возьмёт чужого, а если прикажет иное, будет красть у богатых и раздавать бедным (ходят слухи, что впоследствии так и сделал). К концу недели нервы простой деревенской девки не выдержали неадекватных ухаживаний городского сумасшедшего. Она хорошенько отмудохала его кованой подвеской, зажав в переулке (подвески, кстати, после того случая начали пользоваться бешеным спросом у барышень, желающих уметь за себя постоять). Но, то ли парень оказался двинутым изначально, то ли крепкие руки дочери кузнеца выбили из него последний ум. Он тут же признался ей в вечной любви, заявил, что она будет его прекрасной дамой и объектом поклонения, и он намерен стать достойным её внимания. Несчастный ушёл. Настасья вернулась в деревню. Казалось бы, трагическая развязка прекрасной истории любви, ан нет. Через год многозначительно вздыхающая Настасья заявила, что её герой стал достойным, собрала манатки, закинула на плечо молот, который с трудом поднимал даже её обожаемый папа, и ушла в закат. Родители махали ей вслед и обливались слезами гордости за дочурку, которая нашла-таки себе городского жениха.

В один из таких осенних перегонов попала и Люба. Мама всё больше пожимала плечами, искренне считая, что моя сестра и так мила каждому, женихи сами съедутся из соседних сёл, отбоя не будет – выбирай любого. Это и понятно, какой любящей матери в радость отпускать свою кровиночку за тридевять земель? А и в соседний город – всё одно жалко. Уж лучше вы к нам. Папа же с удовольствием собирал старшенькую на выгул, приговаривая "вот выскочишь замуж за городского, да в деревню его к нам утащишь. а мы люди старые – в город, на ваше место. Чтоб вам тут не мешать…". Справедливые вопросы наивной Любы о том, зачем это ей из города ехать обратно в деревню, он успешно пропускал мимо ушей. Мама лишь хмыкала, небезосновательно полагая, что муж готов жить хоть в горах, лишь бы его лишний раз не выгоняли на огород. Каково же было моё удивление, когда родители уставились на меня с вопросом:

– А ты чего сидишь? Иди собирай вещи!

– А что, уже из дома выгоняете? – лениво поинтересовалась я.

– А то. Решили избавиться сразу от обеих, – без тени улыбки сообщила Настасья Гавриловна, – за сестрой кто присматривать будет? Или ты думаешь, что она сильно умнее тебя? Без родительской опеки небось натворит чего!

Я подняла левую бровь. Этому жесту научил меня Серый. У него, мерзавца, получалось и ушами шевелить, и носом… Не мальчишка – мечта! В общем, этот жест был призван показать моё недоверие.

Но мама выбрала куда более веский аргумент, просто прописав мне плюху. Решив не нарываться на неприятности, я юркнула в свою комнату, на прощание состроив противную рожу.

– Женщина, ты что творишь? – трагически возопил папа, – по мне, так они вдвоём вдвое больше урезин наделают. Да и рано младшенькой ещё на перегон. Это Любава у нас красавица на выданье.

– Воспитание! – подняла палец вверх мама и объяснила удивлённому мужу: – чем больше на них ответственности за других, тем ответственнее станут они сами. Я в книжке читала. А через год-два и младшая на выданье будет. Как раз и расцветёт к тому времени. Заметил, как Фроська-то похорошела за последние пару лет? И друзья сразу новые появляться стали. Тот же Серый. Тоже ничего мальчишка. Считай, мы просто раньше спохватились.

– По-моему, – заметил Мирослав Фёдорович, – камня на камне наши доченьки на той ярмарке не оставят.

Папа всегда знал меня лучше.

– Поэтому мы и отсылаем их в другой город, – туманно закончила начитанная Настасья Гавриловна.

Ехать не хотелось. Меня терзало смутное подозрение, что родители что-то задумали. Да и целых полдня, а то и день пути с сестрой, с которой у меня не так уж много общих интересов, не радовал. Ну о чем, скажите на милость, мне с ней говорить? Рассказывать, что черникой по воробьям стрелять получается более метко, чем сухим горохом, зато горохом веселее, потому что куры ругаются громче? А ей мне что? Что щёки надо не свёклой, а бычьим помётом мазать? Или как она там ещё изгаляется над своим лицом? Пришлось несколько раз напомнить себе, что сестру я всё-таки люблю.

– Сердечко моё, помочь тебе собраться? – поинтересовалась эта до мерзости благожелательная красавица. Поинтересовалась искренне, с заботой. наверняка желая помочь. Но я никогда не могла удержать язык за зубами.

– Чтобы мы до ночи сидели у сундука и охали, что нам надеть нечего?

– Так ведь и правда нечего! – рассмеялась Любава. – Красоваться нечем – самый новый сарафан аж весной куплен, а рубахи такое старье, что даже моль есть отказывается! А у тебя хоть юбка приличная есть? Или ты городским красавцам хочешь парнем показаться? Говорят, и такие любители бывают, мало ли…

Люба щебетала без умолку весь вечер. Моя дорогая сестра была настолько чудесной девкой, насколько это вообще возможно: красива, добра, заботлива, улыбчива и весела, кажется, круглые сутки, прекрасная хозяйка, с единственным недостатком, который все находили очаровательным, – непреодолимой любовью к тряпкам. Такого количества сарафанов, юбок, платков и расшитых каменьями поясов не было ни у кого. Папа, искренне не понимающий, перед кем в нашей деревеньке можно таким богатством хвалиться, безропотно скупал всё по первому требованию дочери. Любаву любили