Королевство теней и пепла - Дж. Ф. Джонс Страница 27

Не отдавая себе отчёта, она пошла следом.

Её отсутствие ещё долго никто не заметит. Ноги ныли от стояния, и, если придётся выслушать ещё одного драконийца, восхищающегося своим замком, их великолепными тартами или непревзойдённостью их моды, — она вправду сойдёт с ума.

Мэл опустила взгляд на собственное платье — мысль лукаво кольнула. Знатоки моды, говорите? Всё, что она видела: рукава-фонарики, утягивающие корсеты да юбки такой длины и тяжести, будто это не наряд, а доспех. Впрочем, раз драконийским женщинам нельзя сражаться, свобода движений им и не к чему.

Она двинулась по узкому коридору, где воздух становился жарче, стены — теснее, а лестница — всё круче. Мэл уже думала, что этой спирали нет конца, как…

Она едва не ахнула.

Перед ней распахнулся тайный оазис.

Парящее в жаре озерцо лежало в каменных объятиях скал и зелени. Воздух был густым, почти душным, и обжигал щёки Мэл лихорадочным румянцем. Вода мерцала в полутьме, поражающим бирюзовым — неестественным, нездешним. Что это за место?

А затем, к её изумлению, принц начал раздеваться. Мэл резко отпрянула и, двинувшись инстинктивно, спряталась между камней. Она осторожно поднялась выше, чтобы выглянуть сквозь щели.

Эш со вздохом снял золотой доспех, движения неторопливы, будто он сбрасывал не только металл, но и чью-то невидимую тяжесть. Следом стянул рубаху, под ней рельефные мышцы, выточенные годами тренировок. И, не мешкая, вошёл в воду, погрузился с тихим выдохом. Лицо — вечно настороженное, всегда жёсткое — смягчилось. Впервые он выглядел… умиротворённым.

Мэл на миг застыла. Это был не тот мужчина, что усмехался ей в зале, не тот, кто взирал с раздражением и скрытой насмешкой. Напряжение ушло, открыв то, чего она не ждала.

Тишину.

Скрипнувшая дверь рассекла её мысли.

Вошёл Хаган. Красногвардеец не стал спускаться к воде. Он взобрался на высокий выступ, остался в красном, безупречно собранный, навис там, как тень.

Мэл затаилась. Смотрела. Ждала.

— Пир ещё не окончен, — прогудел Хаган в полутьме. — Мать не обрадуется, что ты спрятался.

Принц лишь прикрыл глаза и откинул голову на гладкий край источника; пар обвивал лицо.

— Не прячусь. Просто устал, — в голосе вязкая тяжесть, глубже обычной.

Хаган фыркнул, скрестив руки на груди:

— Твоя мать заметила, как виверианская принцесса ушла во время танца. — Он привалился к колонне, глядя на зыбь воды. — Объяснишь?

Эш выдохнул, звука почти не было, его съела шипящая вода:

— Она раздражает.

В тени за паром Мэл напряглась.

Хаган коротко рассмеялся:

— Разумеется. Она принцесса. Чего ты ждал?

Эш пошевелился, лениво проводя пальцами по воде:

— Я… — слова упрямились, будто, прозвучав, скрепят цепи на его горле. — Я… д-должен на ней жениться, — он вымолвил это с такой неприкрытой неприязнью, что голос скривился от отвращения, словно сама мысль о ней была невыносима. Рядом с ней он едва мог связать фразу, тяжесть брезгливости ломала слова.

Сердце Мэл сжалось — медленно, неумолимо. Она знала — о, да, знала — на что идёт, когда принимала эту ненавистную свадьбу, и приготовилась к холодному расчёту. Но слышать, как он не готов даже примириться с одной мыслью о ней, не попытавшись узнать её, — это было ударом, к которому она не была готова. Он даже не попытался.

Внутри крепла буря; ярость свивалась в нутре тугим жгутом, готовым сорваться смерчем. Стоило ей раскрыть рот — и сметёт всё. Чего она ждала? О Принце Огня ходили легенды, тёмные, шепотом. Она готовила себя к чудовищу, но, встретив, увидела мужчину, без чешуи и когтей, не карикатуру. А теперь? Теперь она не была уверена.

— Могло быть хуже, Эш. По крайней мере на неё можно смотреть, — небрежно бросил Хаган.

Принц промолчал.

Пальцы Мэл впились в острый край камня, костяшки побелели. Считает ли он её уродиной? Ответ не должен был её волновать, не должен был лезть под кожу. Но лез. И чем дольше он царапал внутри, тем сильнее хотелось спрыгнуть в воду и плеснуть ему в лицо кипятком.

— Тебе нужна всего неделя, — продолжил с лёгкостью Хаган. — Женишься и можешь не замечать её всю оставшуюся жизнь. Терпеть только официальные выезды.

Вот каков план. Жениться ради царств, а затем бросить её в забытой анфиладе, чтобы пылилась реликвией. От самой мысли кровь закипела жарче источника. Мэл стиснула зубы. Всю жизнь она стояла на краю — живая загадка, удостоенная косых взглядов и шёпота из-за глаз, — из-за этих глаз, из-за того, что значило её рождение. И вот ей дали шанс переписать судьбу, и она не позволит какому-то важничающему Принцу Огня обращаться с ней, как с пустым местом.

Хотя это уже не имело значения.

Через неделю он женится и вычеркнет её.

Через неделю она выйдет за принца и вонзит нож ему в сердце, разрубив проклятие, что связало их.

В тени её губы медленно изогнулись — улыбка тонкая, как клинок, который скоро ляжет в ладонь.

…

Лёгкий бриз прошёлся по ночи, сохраняя в себе дневное тепло, словно дыхание спящего дракона. Воздух был густой, обволакивающий, убаюкивал мир до тихой дремы. Высоко над замком скользили два дракона, их крылья рассекали темноту, безразличные к тёплой ночи.

Алина знала, её поймают. В этом не было сомнений. Последствия уже высечены в камне: запрут, вернут в позолоченную клетку, лишат простых свобод. Ни танцев под свечами, ни украдкой вырвавшегося смеха. От одной мысли она крепче сжала поводья и гнала дракона выше, выше, пока ветер не завыл в ушах. В полёте было что-то дикое, пьянящее — свобода, от которой сердце стучало вызовом.

Виверианский принц презирал такие человеческие условности, как седло. Его народ летал без него, впиваясь в спину зверя, будто соткан из ветра. От этой мысли у Алины по коже бежал холод. Ни поводьев, ни ремней — ничего, чтобы удержать. Самое воплощение Хаоса, и сама идея пугала её до глубины. А если Виверна резко завалится? Что тогда? Седло — это страховка, обещание, что небо не проглотит.

Когда оба дракона вышли на высоту, распрямили мощные крылья в ровном ритме, Алина впервые по-настоящему посмотрела вниз на своё королевство. Как же странно — видеть мир сверху, если всю жизнь позволяли смотреть только из окон, обрамлённых камнем. Она глубоко вдохнула; воздух был хрусткий, чистый.

— Вы