Печенье и когти - Флер ДеВилейни Страница 25

Его глаза темнеют.

Я встречаю его взгляд, и он настолько интенсивный, настолько сфокусированный на мне, что я забываю, как дышать. Его рука поднимается, пальцы шершавые и теплые, большой палец скользит по моей нижней губе. Пульс зашкаливает. Тепло расцветает внизу живота, распространяясь, пока бедра инстинктивно не сжимаются. Мне следует отвести взгляд, но я не могу.

— Мне нравится целовать тебя, — шепчу я, словно это секрет, которым могу поделиться только с ним.

Его губы изгибаются в улыбке, прежде чем он склоняет голову и захватывает мой рот. Поцелуй сначала медленный — дразнящий, пробующий — затягивающий меня, пока моя голова не начинает кружиться от желания. А затем углубляется, становится голодным, и мои пальцы впиваются во фланель рубашки Бенджамина, словно я могу удержаться как на якоре посреди бури, что он поднимает во мне.

Низкий рык вырывается из его груди, вибрируя о мои губы, и я вздрагиваю. Один этот звук заставляет меня томиться, и когда он пользуется преимуществом, проводя языком по моему, я таю в его объятиях. Он прижимает меня к краю туалетного столика, запирая своим телом.

— Бенджамин… — я выдыхаю его имя, как молитву, как предупреждение, сама не знаю, что именно.

— Хэйзел, — он стонет прямо в мой рот, голос хриплый, нуждающийся. Одна его рука запутывается в моих волосах, запрокидывая голову; другая скользит вниз по моему боку, пока не охватывает талию, притягивая меня вплотную к нему. Мои бедра касаются его, и я чувствую твердую линию его возбуждения. Колени подкашиваются.

— Богиня, — шепчу я, вздрагивая, когда его губы оставляют горячие поцелуи вдоль моей челюсти к нежной впадине под ухом. — Ты… ты не можешь просто…

— Не могу что? — бормочет он в мою кожу, дыхание обжигает. — Не могу хотеть тебя? — его зубы слегка касаются того места, где стучит пульс. — Для этого уже слишком поздно.

Другая его рука скользит под край моей кофты, горячая и шершавая на голой коже моей спины, кончики пальцев пробегают по позвоночнику. Контраст его огрубевшей ладони и моей податливой кожи воспламеняет каждое нервное окончание.

— Ты такая теплая, — хрипит он. Его зубы касаются мочки моего уха, вызывающе и неспешно. — Такая мягкая. Голод, пронизывающий его голос, опьяняет сильнее вина, и мои соски твердеют, желая его касаний — желая большего.

Я вздрагиваю, прижимаясь ближе, позволяя ему почувствовать, как я разваливаюсь на части — как сильно я хочу этого. Хочу его.

Одним быстрым движением он стаскивает мою кофту через голову, и она падает на пол бесформенной грудой. Я стону, руки вплетаются в его волосы, пока Бенджамин осыпает горячими поцелуями мою ключицу и округлость груди, его другая рука возится с застежкой бюстгальтера.

В дверном проеме кто-то прочищает горло. Я пытаюсь отпрянуть, но Бенджамин выпрямляется в полный рост, плотно прижимая меня к своему телу, заслоняя от чужих глаз.

— Что тебе нужно, Нейтан? — рычит он, даже не оборачиваясь посмотреть, кто там стоит. Мое тело кажется слишком горячим, слишком напряженным. Мне хочется выбежать на улицу и броситься в сугроб.

— Ну, я не хотел прерывать… твою экскурсию для Хэйзел по дому, но мама просила узнать, не хотите ли вы украсить рождественское печенье.

— Мама хочет, чтобы мы украшали рождественское печенье? Прямо сейчас? Как в детстве? Мы не делали этого годами, — невозмутимо говорит Бенджамин. Я зарываюсь лицом в его пахнущую хвоей фланель, пока мое тело сотрясается от беззвучного смеха.

— Эй, не убивай гонца, — парирует Нейтан, и я легко могу представить, как он вскидывает руки в шуточной капитуляции.

— Если ты не уйдешь из моей комнаты…

— Это не твоя комната, — язвит Нейтан с деловитым тоном, и Бенджамин напрягается.

— Нейтан. Закрой дверь и убирайся отсюда сейчас же, если тебе дорога жизнь, — предупреждает Бенджамин. Он не отпускает меня, пока дверь не закрывается и шаги Нейтана не затихают в коридоре.

Я подхватываю кофту с пола и уже собираюсь натянуть ее через голову, как рука Бенджамина стремительно обхватывает оба моих запястья одним уверенным движением.

— Я еще не закончил с тобой, — рычит он, оттесняя меня назад, пока моя спина не упирается в один из резных деревянных столбиков кровати. Он поднимает мои руки высоко над головой, его тело запирает меня на месте.

— Но печенье… — мой протест в лучшем случае слаб — задыхающийся — пульс бешено стучит, пока я пытаюсь высвободиться из его хватки.

— Они подождут, — говорит он, голос хриплый. Его свободная рука снова стаскивает мою кофту, обнажая для его взора, прежде чем он склоняет голову и касается соска кончиком языка. Жар пронзает меня, перехватывая дыхание.

— Если только ты хочешь остановиться? — бормочет он, замирая.

— Пожалуйста, — шепчу я, и мой голос срывается на этом слове. Бедра сжимаются в тщетной попытке унять пульсирующую боль, нарастающую между ними. — Я хочу этого. Я хочу тебя.

— Хорошо, — его губы изгибаются в вызывающую улыбку. — Потому что я тоже хочу тебя.

Его рука скользит под мою юбку, пальцы выводят ленивые круги на тонком хлопке моих трусиков — как раз там, где я уже мокрая для него. Моя спина выгибается, предлагая больше, требуя больше, в то время как его рот охватывает мою грудь. Он чередует посасывание и поцелуи, его язык доводит меня до безумия, а большой палец с сокрушительной точностью скользит по чувствительному пучку нервов.

Я стону, бедра двигаются в такт его прикосновениям, мое тело исступленно ищет разрядки. Каждое движение языка, каждое нажатие пальца закручивает все туже, выше, пока удовольствие не прорывается сквозь меня сокрушительным потоком — дикое и неконтролируемое, словно тысяча снежинок, подхваченных бурей.

Он отпускает мои запястья как раз вовремя, чтобы подхватить меня, когда мое тело безвольно обвисает на нем, вялое и гудящее от отголосков наслаждения. Моя голова откидывается на его плечо, пока я пытаюсь вспомнить, как дышать.

Внезапная прохлада касается моей разгоряченной кожи. Я с трудом открываю глаза, ошеломленная, и обнаруживаю, что окно распахнуто настежь. Сотни сверкающих снежинок парят в комнате, застывшие в воздухе, словно скованные магией.

— О, — мои губы размыкаются от изумления. — Со мной такого никогда раньше не случалось.

Грудь Бенджамина сотрясается от тихого смеха, когда он проводит кончиком пальца по проплывающей снежинке. Она мгновенно тает на его коже. Он смотрит на меня, ухмыляясь, как одержимый.

— Не могу дождаться, чтобы увидеть, что будет, когда ты действительно кончишь.

Мой взгляд падает на напряженную выпуклость в его джинсах, и голод пронзает меня жгучим и острым импульсом. Я тянусь к нему, отчаянно желая ответить взаимностью, но он