Призванная на замену или "Многорукая" попаданка - Анна Кривенко Страница 23

Домой вернулась с головокружением. Не то чтобы потеряла много крови — просто дико устала. К счастью, девочки чем-то занимались наверху: я не хотела их пугать своим видом. А вот Фросю пришлось напугать. Она тут же поспешила принести какие-то снадобья и помогла мне перевязать руку.

Переоделась, помня о том, что мне нужно поспешить в поместье соседа.

— Госпожа, куда же вы пойдёте? — запричитала экономка. — Вы ранены. Вам стоит отдохнуть, остаться дома…

Я улыбнулась. Неужели я слышу в словах этой диковатой женщины искреннее сочувствие? Подобного и в помине не было в те дни, когда я впервые оказалась здесь. Кажется, мне удалось растопить чьё-то черствое сердце. Это утешило меня, и я произнесла:

— Как минимум, я должна отвезти кобылу. А потом посмотрим.

Когда подъезжала к дому соседа, лихорадочно размышляла. Да, мне бы лучше отлежаться сегодня, но чем быстрее я отработаю у него, тем быстрее начну где-то зарабатывать деньги. Да и не хотелось бы ходить и жаловаться. Я и так ему должна. Моя гордость этого не переживёт. Может быть, задание будет простым, как вчерашние клумбы, и я быстро с ним справлюсь?

Однако зря надеялась.

Сегодня вредный Андрей Власович придумал для меня что-то необычное. Оказывается, я должна была выстирать портьеры из его комнаты. Как будто ему некому стирать. Естественно, ни о какой стиральной машине речи не шло. Это было очередное наказание.

Только из-за упрямства я сжала зубы покрепче и согласилась. Внутри клокотала злость и желание во что бы то ни стало не уронить своё достоинство. Я выстираю эти чёртовы портьеры — и пойду домой.

Стирала на заднем дворе, в огромном деревянном тазу. Стирала неистово, будто желая их порвать. Рука болела адски. И хотя царапины были поверхностными, всё равно было очень болезненно. Наконец, я кое-как отжала одну портьеру и бросила её в другой таз, поменьше. Встала, вытерла пот со лба, выровняла спину — и почувствовала, что куда-то проваливаюсь.

Земля подо мной пошатнулась, в глазах потемнело, в ушах зазвенело.

И вдруг чьи-то сильные руки поймали меня.

— Что с вами, Пелагея? — послышался знакомый голос Андрея Власовича. — О, Боже, у вас кровь!

Глава 19.Что со мной?

Андрей Власович заставил меня развернуться к нему. Я застыла с вытянутыми вперёд руками, с которых капала вода. Он подошёл ближе и уставился на повязку, через которую действительно просачивалась кровь. Я только сейчас осознала, как, наверное, выгляжу. Стирать, наклонившись вниз головой, было неудобно, и волосы наверняка торчали в разные стороны. Но я быстро взяла себя в руки. Я чего вдруг я должна перед ним оправдываться?

— Ничего страшного, — произнесла холодно. — Позвольте мне закончить работу и пойти домой. Меня ждут дети.

— Откуда это? — резко спросил Андрей Власович, как будто имел на это право. — Где вы так поранились?

— Это неважно, — ответила я.

— Да бросьте! — раздражённо сказал он. — Меня это тоже касается.

Его глаза вспыхнули, челюсти сжались.

— Не стоит вашего внимания… — упрямо ответила я.

— Как хотите, — процедил он и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл.

Я какое-то время смотрела ему вслед, не понимая, что происходит. Он ведь ненавидит меня. Ту, прежнюю Пелагею. Ненавидит всей душой. По логике, сейчас он должен радоваться — разве не он устраивает мне все эти унижения день за днём? И вдруг такая реакция… Почему его вообще обеспокоила моя рана? Я чего-то явно не понимаю.

Ладно. Плюнула на всё это и вернулась к работе. Хотя боль в руке становилась всё сильнее. С огромным трудом через час я закончила. Развесила портьеры на заднем дворе, обернулась — и как водится, заметила, что за мной кто-то наблюдает. Слуги. Уже привычно.

Я остановилась у входа в дом, надеясь, что тех дамочек, с которыми столкнулась в прошлый раз, здесь не окажется. К счастью, их действительно не было…

* * *

Через некоторое время…

Андрей Власович, бродя по кабинету туда-обратно, никак не мог прийти в себя. Его мысли снова и снова возвращались к Пелагее, к сцене со стиркой. Такую работу он выбрал не случайно — хотел, чтобы она почувствовала себя униженной. Не из жажды мести, скорее, ради «воспитания». Люди, испорченные положением и властью, нуждаются во встряске. Не всем это помогает, но иногда — да.

Ему казалось, что Пелагея действительно меняется. Она стала тише. Работает. Не провоцирует его гнев. Конечно, нельзя исключать, что она затаила обиду и что-нибудь выкинет позже. Но, с другой стороны, в её глазах больше не было той ярости, хитрости и коварства, что он видел раньше. В них было нечто другое. Честность?

Очень странно.

Андрей Власович всегда считал, что люди не меняются. По крайней мере, по-настоящему — нет. А тут перед ним словно другой человек. Так кто она на самом деле? Та, прежняя, язвительная мегера, с которой он вёл бесконечную войну? Или эта, уставшая, сдержанная, почти кроткая женщина, с которой даже спорить не хочется?

— Что со мной такое? — пробормотал он и раздражённо топнул ногой посреди кабинета.

Неужели ему стало её жаль? С каких это пор Пелагею — а это имя уже стало нарицательным — можно пожалеть? Половина княжества мечтала её придушить. И всё же острое чувство беспокойства не отпускало Андрея Власовича ни на минуту. Особенно после того, как он увидел её окровавленное запястье.

Что с ней произошло? Где она так поранилась? Вспомнив тонкие, аристократичные руки, он вздрогнул. О чём он вообще думает? Ладно, это просто чувство вины. Андрей Власович в глубине души был человеком добросердечным и благородным. Родители с детства научили следовать справедливости. Поэтому и сейчас совесть не давала покоя: раненая женщина вынуждена выполнять тяжёлую работу.

Сколько бы он ни отмахивался от этого чувства, избавиться от него не удавалось. В конце концов он не выдержал и решил вернуться. Когда он пришёл, Пелагея уже закончила стирку и развешивала портьеры во дворе. Солнце светило ярко, лёгкий ветер шевелил её волосы, золотистые, как зрелое пшеничное поле. Видимо, заколки выскользнули, и теперь кудри обрамляли её лицо мягким облаком.

Движения у неё были удивительно изящными, несмотря на всю непритязательность одежды. Он и представить не мог, что развешивать бельё можно с такой грацией. Засмотрелся, не в силах отвести взгляд. Каждый жест, каждый изгиб её хрупкой фигуры почему-то цеплял.

Стоп. О чём он вообще думает? Молодой человек встряхнулся, постучал себя по лбу и отвернулся. Это же