Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов Страница 2

Я поежилась, несмотря на полуденный зной. Неаполь действительно изменился. Казнь французских монархов превратила Марию Каролину в мстительную фурию. Она видела якобинских шпионов в каждой тени. По ее приказу тайная полиция работала круглосуточно. Достаточно было одного неосторожного слова, одной симпатии к идеям Просвещения или случайной фразы на французском языке, чтобы человек навсегда исчез в сырых подземельях замка Кастель-дель-Ово.

Интеллектуальная элита Неаполя, еще недавно обсуждавшая трактаты Руссо, теперь жалась по углам, боясь собственной тени. По городу бродили толпы лаццарони — агрессивных, фанатично преданных короне бедняков, готовых по малейшему подозрению растерзать любого иностранца.

И в центре этого параноидального кошмара находились мы. Официальные представители Российской империи.

— Мне поручено передать в Петербург очередную, отчаянную депешу с просьбой о вводе русских войск в Италию, — продолжил Василий Петрович, растирая виски. — Они панически боятся, что французская армия перейдет Альпы.

— И ты передашь?

— Конечно, передам. Это мой долг, — вздохнул он. — Но мы оба знаем, что императрица Екатерина не пошлет свои полки на другой конец Европы ради спасения неаполитанских нервов. У России свои интересы. Мы будем обещать поддержку, слать гневные ноты протеста в Париж, но воевать... воевать придется им самим. С помощью английского флота и пушек капитана Нельсона.

При упоминании этого имени я невольно улыбнулась. — Кстати, о Нельсоне. Эмма Гамильтон прислала мне утром записку. Она приглашает нас на званый ужин в четверг. Пишет, что Горацио возвращается из крейсерства, и лорд Гамильтон устраивает в его честь грандиозный прием с живыми картинами и фейерверком над заливом.

Граф саркастично приподнял бровь. — Поразительное семейство. Британский флотоводец открыто живет с женой британского посланника прямо в его собственном палаццо, а законный муж радостно заказывает в честь этого фейерверки. И весь неаполитанский двор делает вид, что так и должно быть.

— Это высший свет, милый, — я пожала плечами, любуясь игрой света на его бриллиантовой звезде. — Здесь прощают любые грехи, если они обставлены с должным изяществом и если у тебя есть эскадра линейных кораблей за спиной.

Мы замолчали. Ветер с моря чуть усилился, принеся с собой прохладу и резковатый запах гниющих водорослей. Иллюзия рая была такой хрупкой, такой тонкой, что казалось, дотронься до нее пальцем — и она лопнет, как мыльный пузырь.

Я смотрела на своего мужа, на его уставшее, но бесконечно благородное лицо, и думала о том, что ждет нас впереди. В истории, которую я знала, Наполеон Бонапарт уже готовился к своей блистательной Итальянской кампании. Скоро, очень скоро пушки заговорят не в далеком Париже, а здесь, у подножия Альп.

Но пока над Неаполем светило солнце. Пока Шарль смеялся в саду, гоняясь за бабочками. И я, графиня Анна Воронцова, гостья из будущего и хранительница величайшей тайны века, была намерена наслаждаться каждым днем этого украденного у вечности мира, прежде чем над нашими головами не разразится настоящая гроза.

глава вторая

Глава 2: Треугольник лорда Гамильтона

Палаццо Сесса, роскошная резиденция британского посланника в Неаполе, сияла этой ночью так, словно пыталась затмить звезды над Тирренским морем. Сотни восковых свечей горели в хрустальных люстрах, отбрасывая золотистые блики на мраморные полы, старинные фрески и обнаженные плечи неаполитанских аристократок.

Мы с Василием Петровичем медленно продвигались сквозь пеструю, гудящую толпу. Воздух в анфиладах залов был густым, почти осязаемым: он пах дорогой пудрой, жасмином, тающим воском и тем едва уловимым, специфическим запахом скрытой тревоги, который не мог заглушить ни один французский парфюм. Неаполитанский высший свет веселился с той отчаянной, почти истеричной жадностью, с какой люди танцуют на краю пропасти. Там, за заснеженными перевалами Альп, Европа захлебывалась в крови, летели с плеч коронованные головы, маршировали оборванные, но фанатичные республиканские армии. А здесь графини и маркизы прятали лица за расписными веерами, обсуждая лишь две вещи: фасоны новых муслиновых платьев и самый громкий скандал десятилетия.

Скандал, который разворачивался прямо у нас на глазах, с поистине театральным размахом.

В дальнем конце Главного зала, у открытых на балкон дверей, толпа почтительно расступилась. По залу прокатился восторженный шепот.

В комнату вошел он. Человек, чье имя заставляло бледнеть французских адмиралов и трепетать сердца неаполитанских дам. Горацио Нельсон.

Совсем недавно в Лондон и Неаполь пришли вести о его новых победах на море, и британская корона, наконец, щедро оценила заслуги своего самого отчаянного флотоводца. Теперь на его плечах сверкали эполеты адмирала. Он не был красив в классическом понимании этого слова. Невысокий, худощавый, с обветренным до медного оттенка лицом и жесткими складками у рта. Война уже начала собирать с него свою страшную дань: его правый глаз был неподвижен, скрывая недавнее тяжелое ранение, полученное при осаде Кальви. Но от всей его угловатой, суровой фигуры исходила такая первобытная, магнетическая энергия власти и опасности, что напудренные кавалеры вокруг него внезапно казались бледными, бесполезными тенями.

Но Нельсон не смотрел на почтительно кланяющихся сановников. Его единственный, лихорадочно блестящий глаз был прикован только к одной женщине в этом огромном зале.

Леди Эмма Гамильтон не стала дожидаться, пока адмирал подойдет к ней по всем правилам этикета. Нарушая мыслимые и немыслимые законы приличия, она сорвалась с места и бросилась ему навстречу. На ней была струящаяся античная туника из тончайшего белого шелка, перехваченная под грудью золотой лентой, а роскошные каштановые волосы падали на плечи тяжелыми, непокорными волнами.

— Горацио! Мой герой! — ее звонкий, глубокий голос перекрыл гул голосов и звуки струнного квартета.

Она бросилась ему на шею, прижавшись к его расшитому золотом мундиру на глазах у всего неаполитанского света. Нельсон, этот железный человек, не знавший жалости к врагам, мгновенно преобразился. Его суровое лицо смягчилось, он обхватил Эмму здоровой рукой, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она исчезнет.

По залу пронесся коллективный, судорожный вздох. Веера затрепетали с удвоенной скоростью. Я видела, как графиня Сан-Северино рядом со мной брезгливо поджала губы, шепча что-то на ухо своей компаньонке. Открытая, неприкрытая страсть, выставленная напоказ, шокировала это лицемерное общество куда больше, чем вести о казнях в Париже.

Но самое поразительное в этой сцене было не поведение любовников. Самым поразительным был законный муж.

Я перевела взгляд в сторону. Сэр Уильям Гамильтон, британский посланник и супруг Эммы, стоял у мраморной колонны с бокалом шампанского в руке. Ему было далеко за шестьдесят, его фигура стала сухой, а лицо избороздили глубокие морщины, но он сохранял безупречную осанку