Исцеление любовью - Снеталия Морозова Страница 2

Я улыбнулась, работу свою всё-таки обожаю, эти лица счастливые, папочки обескураженные, падающие в обмороки от крови, а потом плачущие от счастья. Трепет при выписке.

Я прижалась правее на всякий случай, ехала в своих комфортных 60 км/ч, снова погружаясь в воспоминания, которые потоком нахлынули именно сейчас.

Вспомнилась наша с Павлом первая встреча. Целая делегация тогда забирала Алину Персиянову: муж, родители Алины и Ярика - её мужа, старший брат Павел. Как он тогда задержал на мне взгляд, когда мы вышли традиционно на выписку: я и акушерка Светлана Аркадьевна. Через месяц мы уже жили у него, мне было двадцать шесть лет, ему тридцать один. Я работала, он тоже, мы так решили тогда, что у каждого есть призвание – и это первостепенное. Это я сейчас понимаю, что я просто согласилась на то, что мы ужинаем в ресторане, а не дома, на выходные у каждого своё времяпровождение, всё было гладко вроде. А потом на стройке тот несчастный случай, и нашли крайних, конечно, обвинили его и прораба в несоблюдении техники безопасности. Павел курировал объект, это потом выяснилось, что конкуренты подставили, но было уже поздно. Паша так наклюкался тогда от горя, достал зачем-то припасы фейерверков, в один заглянул, ожидая, когда тот пальнет, а он и пальнул, прямо в глаз, хорошо жив остался. Ему удалили остатки глаза, вставили стеклянный. Мне это не мешало, я так же его любила, или не любила я его никогда, просто нам было удобно, да. У Паши случилась другая жизнь: депрессия, претензии, придирки: где я так долго, шлюхаюсь, отсасываю всем подряд и по кругу. Ушел с холдинга строительного, засел дома, играл круглыми сутками в онлайн-шахматы, да чё там играл, и сейчас играет.

Это было три года назад, три года он не работает. Я в центре так и рожаю с мамочками, мечтаю сама о ребенке. Мне тридцать восемь уже, Паше – сорок три, а детей у нас нет. У меня шесть выкидышей и три процедуры ЭКО, но эмбрионы Павла после процедуры переноса так и не приживаются.

В голове всплыла картина, после которой я открыла портал и заполнила заявление о разводе.

- Пришла. Стеш, дома хлеба нет, сгоняй, пока не разделась.

Я задержалась тогда на работе допоздна, сложные роды были, двойняшки, с задним прилежанием один, сама родила женщина, но разрывы были большие и сложные, зашивала ювелирно, можно сказать филигранно, уткнувшись носом в промежность пациентки. Старалась. Спина болела, нет - ныла уже, в туалет хотела, но старалась, а тут: сгоняй!

А до этого месяц назад очередной выкидыш, шестой. Как не сохраняли беременность мне всей клиникой, ну, никак. Я подошла тогда к нему, мужу моему, обросшему, располневшему, с крошками чипсов на губах и как прошипела:

- Я хлеб не ем.

- Ой, обиделась. А как же и в горе, и в радости, я у тебя, заметь, денег не беру, машину свою продал, мне на эти деньги можно безбедно еще лет пять жить, как хочу.

- Ну и живи.

- А ты какую-то рухлядь купила без меня, права получать пошла под старость лет.

- На себя посмотри? Ты стал походить на..

Пока я подбирала слова, как он опустился, он продолжил:

- На калеку, да? Че, не красивый, смотреть тошно?

- Это ты сам придумал, мы это обсуждали сто раз, Паш. Не во внешности ведь дело, у тебя на месте мозги, руки, ноги, да и глаз идеально сделан, не прикопаешься, как свой. Смотреть тошно - да, но на то, как ты себя закапываешь, как себя не любишь. Я устала, тяжелый день, сам сходи.

- Иди пизду мой тогда, а то сосать ты не любишь у нас, а долг супружеский знаешь, набухает уже.

Я сжала зубы, впервые мне захотелось ему вмазать, чтоб, блядь, глаз его выскочил и второй в придачу выбить. Пошла на кухню, встала у окна: не зареву, я сильная, сколько можно жалеть того, кто сам себя не любит, не старается, не хочет. Да, кроме жалости к мужу у меня ничего не осталось, зато появилось…отвращение.

У Паши всегда была своя точка зрения, с которой надо было соглашаться, точка! бляяять зрения, а не кругозор!

До Кистенёвки оставалось десять километров, вот так за мыслями и бежит дорога. Август одаривал, как мог: и теплом, и урожаем, и красками. Я вспомнила продавщицу с айфоном и личным водителем, улыбнулась, удивляясь снова.

Эта дама с вкуснейшим медом мне напомнила Ирму Генриховну, ведь именно с её подачи я рванула за 350 км от города к монахине Аглае, что живет при церкви, обладая даром исцеления.

Тут же вспомнила, как несколько дней назад я пришла к Ирме Генриховне на консультацию.

- Стефания Воронова! Ах, как я рада тебя видеть! Наслышана о тебе, клинику выбирала для внучки, на вашем центре остановилась. Ты её ведешь, Мия довольна.

- Мия Славская – ваша внучка?

- Да!

- Я не знала. Время летит.

- Не то слово. С чем пожаловала?

Я тогда вывалила ей все результаты чек-апов, своих и мужа, рассказывая о выкидышах и ЭКО, показывая, что мы с мужем здоровы.

- Правда, анализы мужа не свежие, но..

- Я вижу дату, - проглядывая бумаги, сжала губы трубочкой профессор Лаубер Ирма Генриховна.

Лучший гинеколог всех времен и народов - так говорили о ней на протяжении всех лет учебы, боялись её и уважали – строгая, опытная, умная, немка по крови, русская по духу. Читает лекции до сих пор и ведет дорогие частные приемы, еще и УЗИ делает, еще и недавно выучилась на нутрициолога, не женщина, а глыба! Мощь!

- Стеша, тут дело в другом. Я дам тебе телефон одной монашки, съезди к ней, она целитель и наставник, поговори с ней, что-то тут другое.

- Какое?

Я пребывала в шоке, чтобы матерый врач, профессор, меня отправил к травнице какой-то, целительнице?

Взяв номер телефона этой чудо-целительницы, поговорив еще о том и сём с Ирмой, я, совсем упавшая духом, пошла домой.

Муж, получив документы о разводе, напился, орал, обвинял в черствости, предательстве, в том, что у меня в роду ведьмы были, сглазила я его, он не изменял мне никогда, хотя я никакая в постели.

- Устраивайся на работу, поговорим, всё в твоих руках, у меня никого тоже