Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник Страница 2

Аэдрис впервые за много месяцев улыбнулся.

— Не торопись умирать, старик, — сказал он сам себе, тихо, по-драконьи, на языке, которого никто из ныне живущих во дворце не знал. — Кажется, океан что-то тебе несёт.

Глава 1. Не та лагуна

Последнее, что Вера Колосова помнила перед концом своей нормальной жизни, — это лицо мужика, который травил её клиентскую кошку.

Не специально, конечно. Мужик травил её хорошо. Кормил с любовью, два раза в день, говяжьим фаршем с собственного огорода, посыпанным луком для запаха. Лук кошкам нельзя — у них развивается гемолитическая анемия. Мужик этого не знал. Кошка умирала медленно и красиво, прямо у него на руках, а он плакал на приёме и спрашивал, что он сделал не так.

Вера сказала ему. Аккуратно, но сказала. Мужик в ответ обозвал её бессердечной сукой и хлопнул дверью так, что задрожали витрины с препаратами.

Это было в пятницу. В субботу она поехала на пароме в Находку, потому что подруга позвала на день рождения, а Вере нужно было хоть куда-нибудь уехать из города, где её называли бессердечной сукой за то, что она говорила правду. В воскресенье паром попал в шторм. В понедельник её должны были искать.

В понедельник, скорее всего, её уже искали. Просто не в той лагуне.

Лагуна была тёплая.

Это было первое, что Вера осознала, когда вынырнула. Вода — тёплая, почти горячая, как чай, который остыл ровно настолько, чтобы можно было пить. Над головой — небо невозможного голубого цвета, такого, какого над Японским морем не бывает в принципе, даже в августе, даже после самого ясного шторма. И запах. Запах был неправильный. Соль, конечно, была. Но к соли примешивалось что-то цветочное, тёплое, незнакомое — как если бы кто-то разлил парфюм над океаном.

Вера выплюнула воду. Подождала, пока перестанет звенеть в ушах. Огляделась.

Лагуна была круглая, как тарелка, окружённая белым песком, за которым стеной поднимался лес — но лес тоже был неправильный, с какими-то широкими листьями размером с автомобильный капот и стволами, обмотанными розовыми цветами. На горизонте, далеко-далеко, поднимались горы. Не сопки. Горы. Острые, синие, в дымке.

— Это не Находка, — сказала Вера вслух, очень спокойно. — Это вообще не Россия.

Голос у неё был хриплый. В горле скребло от соли. Она оглядела себя — джинсы, кеды, куртка, под курткой свитер. Всё было мокрое насквозь и весило, кажется, килограммов сорок.

Где-то слева кто-то закричал.

Вера медленно повернулась. По песку к ней бежали трое — мужчины, низкие, коренастые, в чём-то вроде юбок из плетёной соломы и широких рубах. У одного в руке было копьё. У второго — сеть. У третьего — ничего, но он явно был главным, потому что орал громче всех.

Вера подняла руки. Не то чтобы это сильно помогало в её положении, но это был универсальный жест, который она использовала в клинике, когда к ней рвался агрессивный ротвейлер.

— Спокойно, — сказала она. — Я мирный человек. Я даже не понимаю, что вы говорите.

Трое подбежали и остановились в двух метрах. Тот, что орал, теперь смотрел на неё с открытым ртом и молчал. Тот, что с копьём, направил копьё ей в грудь — но как-то нерешительно, будто не был уверен, что копьё положено. Тот, что с сетью, перекрестился. По крайней мере, движение было похожее.

— Я Вера, — сказала Вера. Очень медленно. Очень внятно. — Ве-ра. Я не знаю, где я. Я упала в воду. Я не опасна.

Главный что-то быстро сказал на языке, в котором не было ни одного знакомого ей звука. Язык был певучий, с длинными гласными, как если бы они одновременно говорили и пели. Тот, что с копьём, медленно опустил копьё.

Главный показал на Веру и сказал одно слово, выделив его особо. Слово прозвучало как «Эвейра». Двое других вздохнули и тоже сказали «Эвейра», уже без вопросительной интонации, а как будто согласились.

— Я Вера, — сказала Вера ещё раз. — Не Эвейра. Просто Вера.

Главный закивал. Поднял руки в умиротворяющем жесте — точно так же, как только что делала она, — и медленно, осторожно, как будто она была не человеком, а гранатой с выдернутой чекой, поманил её за собой.

Вера встала. Колени дрожали — то ли от пережитого, то ли от того, что она простояла по пояс в воде неизвестно сколько. Песок под ногами был белый и хрустел, как сахар. Она пошла за главным. Двое других пристроились по бокам — не агрессивно, скорее как почётный караул, который не вполне понимал, что делать с тем, кого охраняет.

«Так, — сказала она себе. — Думай. Ты в шоке. Это нормально. У тебя сейчас выброс кортизола, тахикардия и расширены зрачки. Дыши. Дыши и думай.»

Думалось плохо.

За первой полосой деревьев открылась деревня. Хижины на сваях, дым над крышами, узкие лодки на берегу — длинные, как стручки, с резными носами в виде драконьих голов. Вера моргнула. Драконьих голов. Ну хорошо. Драконьих голов. В Полинезии, кажется, тоже резали драконьи головы. Может, это какая-то Полинезия. Может, шторм отнёс паром на четыре тысячи километров. За одну ночь. Без свидетелей. С пассажиром, который не утонул.

Она перестала думать в эту сторону.

В деревне всё остановилось. Женщины с горшками, дети, собаки — все замерли и смотрели. Одна женщина выронила горшок. Горшок разбился, и никто даже не повернулся на звук.

Главный из её сопровождающих закричал в сторону деревни. Из самой большой хижины вышел старик — белая борода, татуировки по всему лицу, плащ из чего-то блестящего, чешуйчатого. Старик медленно спустился по ступеням, подошёл к Вере, остановился и долго смотрел.

Потом он сказал, очень внятно, на торговом наречии Архипелага:

— Прости, дочь моря. Я не знаю твоего языка.

Вера моргнула.

Она его поняла.

То есть — она его не поняла. Она слышала чужие слова, чужой ритм, чужие гласные. Но в голове у неё одновременно появлялся смысл — как субтитры, идущие с задержкой в полсекунды. Это было настолько странное ощущение, что Вера на секунду подумала: всё, кончилось, у меня инсульт, я лежу в воде с инсультом, и сейчас я умру.

Она потрогала языком зубы. Зубы были на месте. Левая рука поднималась нормально. Лицо, кажется, не перекосило.

— Я тебя понимаю, — медленно сказала