Скандал у алтаря. История униженной невесты - Илана Васина Страница 2

Да, у нас с женихом не было романтической связи, всего лишь договор отцов. Но я верила, что мы с Тиамином полюбим друг друга, когда познакомимся поближе.

В последние дни перед свадьбой отец плохо себя чувствовал. А сегодня встать с кровати не смог, хотя очень хотел участвовать в церемонии брачных уз. Он настолько ослабел, что даже отказался принять меня у себя в комнате. Мы общались через слуг. Именно через Фреда отец передал свое настоятельное пожелание, чтобы я отправилась в храм без него. В сопровождении служанки, которую внутрь не пустили из-за низкого происхождения.

Мне пришлось подчиниться, хотя очень хотелось свадьбу отложить. Но не огорчать же отца своим непослушанием, когда ему и так плохо?

Сначала я долго ждала опаздывающего Тиамина, а потом он подошел со странным лицом и сообщил ужасную новость о смерти отца и отмене свадьбы.

Будто заново переживаю этот удар, чувствую, как подкашиваются ноги. Начинаю падать, а потом… Слышу за спиной бряцанье и меня отрывают от пола сильные руки.

Глава 2

Сосновые щепки в дождливый июньский день, со шлейфом можжевельного дыма, — я бы так описала запах человека, который сейчас прижимает меня к себе. Аромат напоминает мне дачу, и от этого сердце тоскливо сжимается.

Самое обидное, что сейчас там сезон малины. Обычно я готовила про запас малиновое конфи для тортов, а сейчас… Шиш мне, а не конфи!

— Вы в порядке, миледи?

Быстро моргаю, и пелена перед глазами рассеивается. Мой взгляд натыкается на мужское лицо, порядком заросшее щетиной. Незнакомец был бы красив, если бы побрился. Он с тревогой всматривается в мои глаза, будто ищет в них что-то…

Стоп. Почему меня, взрослого человека, держат на руках, как младенца? У меня ноги есть вообще-то. Хоть и слабые, но вполне работоспособные!

Встречаю взгляд мужчины и твердо заявляю:

— Спасибо, я уже в норме.

Незнакомец, позвякивая, аккуратненько ставит меня на землю. Убедившись, что ноги меня держат, отступает на шаг. И только тогда я понимаю, что болезненно давило мне в бок, плечо и при этом бряцало.

Его кандалы!

На секунду я замираю от удивления и страха, а потом, криво улыбнувшись, спешу к выходу.

Нет, ну надо же!

Когда я падала, меня подхватил этот мужчина в кандалах, который, судя по всему, был аристократом. В храмы здесь почему-то пускали только высшее сословие, как будто простолюдины были не достойны религиозных обрядов. Пока иду к выходу, по-прежнему покачиваясь, как осинка на ветру, меня терзает любопытство, что этот загадочный узник может делать в храме. Но чужая память ответа не выдает.

Перед выходом я оборачиваюсь. Вижу, как к закованному в цепи мужчине подходит священнослужитель в белом балахоне, украшенной золотой вышивкой. Он выслушивает каторжника, кивая головой, а потом указывает на меня пальцем и начинает что-то оживленно говорить.

Это они меня обсуждают⁈

Твою ж дивизию, опять?

Закусив губу, спешу на выход. Похоже, с тех пор, как меня отверг жених, я стала главной достопримечательностью Филандиса — так в моих новых воспоминаниях назывался родной город.

На выходе из храма меня встречают зеваки, тот же самый фотограф с щелкающей бандурой, несколько стражей, видимо, эскортирующих каторжника, и юная Гертруда — служанка, что пришла со мной на церемонию. Эта рыжеволосая девчушка, осыпанная веснушками, была очень привязана к отцу и ко мне. Наверно, этим можно объяснить, почему она стоит тут вся зареванная.

— Ох, госпожа, да что же мы… Как же мы теперь… — рыдает она. — Господин Рестван умер… А вы… Опозорены…

— Это трагическая новость, Труди, но мы должны быть стойкими, — ободряюще треплю ее за плечо. — Отец не хотел бы, чтобы мы пали духом после его кончины. Как-нибудь справимся!

— Да как же справимся? — отвечает девушка сквозь всхлипы. — Я слышала, что гости говорили… Господин Эредар уже оставил вас ни с чем…. Да как так можно? Уж на что лорд Кринвуд поступил подло, а братец ваш… Родную сестру, родную кровиночку лишить содержания…

— Пусть Эредар скажет мне это в глаза, — подхватываю девчушку за руку и буквально тащу ее по смутно знакомым улочкам мимо столпившихся зевак. — А пока не будем впадать в отчаяние.

Пока идем по городу, то и дело озираюсь по сторонам. Если раньше я немного сомневалась, что нахожусь в чужом мире, то теперь у меня отпали последние сомнения.

Солнца тут целых три.

От обилия света щурю глаза, но продолжаю упрямо рассматривать обстановку, где мне предстоит теперь жить. Улицы выложены брусчаткой. Фасады двухэтажных, каменных зданий венчают нарядные черепичные крыши со скрипучими флюгерами. Я читала, что в Средневековье на улицах пахло, как в канализации, а тут чисто и витают приятные ароматы выпечки, пряностей и дыма из труб.

Всю дорогу Гертруда занимается тем, что всхлипывает и косится на меня. Служанку, видимо, удивляет моя энергичность и жизнелюбие. С ее точки зрения, девушка в моей ситуации, должна лить горючие слезы или лежать в глубоком обмороке.

Не выдержав молчаливого укора, поворачиваюсь к ней всем корпусом:

— Труди, горе — это роскошь, которую я не могу себе позволить. У меня сейчас другие задачи. Выжить. Найти своё место. Понять, кто мне друг, а кто враг. А для этого надо смотреть в оба и действовать, понимаешь?

Девушка кивает и со вздохом опускает распухшие глаза.

Наконец, мы доходим до отчего дома. Трехэтажное, каменное здание окружает яблоневый сад. Здесь красиво и уютно… было прежней хозяйке тела при жизни отца. А теперь на крыльце меня встречают холщовые мешки, похоже, заполненные одеждой. Подозреваю — моей.

На пороге дома стоит парень лет двадцати. Слуга по имени Фред, как подсказывает новая память. И, как подсказывает интуиция, ждет он именно меня. Стоит мне подойти к порогу, парень вскидывает прыщавый подбородок и заявляет:

— Пускать вас внутрь хозяин не велел. Вещи ваши… Вот стоят. Забирайте.

Говорю ему:

— Где тело моего отца?

— Я это… Не могу сказать.

— Почему?

— Не велено.

— Когда его погребение?

— Не могу сказать. Не велено.

Начинаю закипать. Я, конечно, понимала, что братец Эредар всегда ревновал меня… то есть прежнюю Ари к отцу, и даже гадости делал иногда, но до какой степени надо меня ненавидеть, чтобы не пустить на похороны отца!

И главное, с чего бы мне возмущаться? Ведь не моего отца тут хороня. Но я нутром чую, что здесь