Истории из Тени - Елена Геннадьевна Бабинцева Страница 18

пота. Выглядела она измотанной. – Мы ударили по его самой слабой точке. Он не понимает силы, которая не питается страданием. Он не понимает уважения. Для него это яд. Но, Артём… – она посмотрела на него серьёзно, – он может вернуться в другой форме. Потому что твоя боль – часть тебя. Искоренить её нельзя. Но теперь ты знаешь, что у тебя есть не только боль. Есть что-то, что сильнее неё. И ты не один.

Артём посмотрел на её усталое, прекрасное лицо. На глаза, полные той самой силы, о которой она говорила. И он понял. Борьба не закончилась. Но теперь у него был не просто щит из покоя. У него было оружие. Имя этому оружию было –самоценность. А ещё – странная девушка с пучком полыни в сумке и несокрушимой верой в то, что даже самая истерзанная душа достойна не жалости, а уважения.

И впервые за много-много лет Артём не просто кивнул. Он слабо, но уверенно улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он. И это слово наконец-то означало то, что должно было означать.

– Не за что, – улыбнулась в ответ Лика. – Теперь давай чай. И расскажи, как поживает император-кот. А потом… потом, может, выйдем куда-нибудь. Просто так. Не чтобы убежать от чего-то. А чтобы… посмотреть на город. Как на обычные люди.

И он согласился. Потому что демон был изгнан. И потому что быть «обычным человеком» после всего пережитого – это было самое необыкновенное и смелое приключение на свете.

История пятая.

ХРОНИКИ ГОЛОДА

Люди думают, что мы питаемся сексом. Они так любят упрощать. Секс – это просто столовый прибор. Тарелка. А пища… пища – этожажда. Та самая, что разливается по жилам, когда их взгляд задерживается на изгибе шеи, на пульсирующей вене на запястье. Это предвкушение в полуоткрытых губах. Это дрожь в пальцах, прежде чем коснуться. Мы едим не плоть. Мы едим томление. И это – самый изысканный деликатес во вселенной.

Меня зовут… ну, пусть будет Зеро. Имя, данное не кем-то, а отсутствием. Я живу в городе, который идеален для моего промысла. Здесь долгие, серые зимы. Люди томятся в своих бетонных клетках, под искусственным солнцем, и их жажда становится гуще, слаще, отчаяннее. Они ищут тепла в прикосновениях чужих тел, и я даю им это тепло. За плату.

Моя форма – мужская. Высокий, худощавый, с глазами цвета дымчатого кварца и пальцами, которые помнят форму каждого позвонка, до которого дотрагивались. Я не соблазняю насильно. Я – зеркало. Я показываю человеку самое сокровенное, самое постыдное желание, и делаю его единственно возможным. А потом… потом я сажусь за стол. Их экстаз – мой нектар. Их опустошение после – моя сытость.

Охотники. Скучные люди с серебром и глупыми амулетами. Они думают, что мы – демоны, что наш голод бесконечен и слеп. Они не понимают нюансов. Не понимают, что можно быть гурманом. Я не оставляю трупов. Я оставляю лишь легкую, сладкую усталость и смутное воспоминание о самом прекрасном сне в жизни. Охотники редко трогают таких, как я. Мы – часть экосистемы. Санитары тоски. Но иногда приходит молодой, фанатичный, с пылающими глазами. Такой хочет спасти мир от нас. Смешно.

Зима в тот год выдалась особенно долгой. Ледяной ветер выл в стыках панельных домов, и даже человеческая жажда казалась приглушённой, замороженной. Я скитался по полупустым барам, по тёмным переулкам приложений для знакомств, и был голоден. Не физически – эстетически. Мне нужен был не просто перекус. Мне нужен был шедевр.

И тогда я увидел её. В библиотеке. Да, ирония. Храм тишины и слов – и я, воплощение немого желания. Она сидела у окна, и зимнее солнце, бледное и жидкое, касалось её рыжих волос, превращая их в медный шлем. Она читала что-то старое, в кожаном переплёте, и время от времени морщила нос, как бы споря с автором. Её звали Лира.

Я подсел под предлогом поиска книги. Завязался разговор. О Шекспире. О кельтских мифах. О том, почему снег хрустит под ногами. Она была умна, остра на язык и… до смешного одинока. Эта одинокость висела на ней, как невидимый плащ. Но это была не та одинокость, что рождает жажду прикосновений. Это было нечто иное. Более глубокое. Более интересное.

Я решил, что она станет моим шедевром. Я стал появляться. В библиотеке, в кофейне рядом. Мы говорили. Говорили часами. Я, веками питавшийся немыми вожделениями, вдруг с жадностью набросился на её слова. Она видела мир в оттенках, в полутонах. Она говорила о грусти как о цвете, а о радости – как о сложной математической формуле. Я… заинтересовался.

Это была моя первая ошибка. Нельзя интересоваться едой.

Я откладывал момент. Наблюдал. И заметил кое-что странное. Её аура – обычно у одиноких людей она полна тёмных, голодных мест – была чистой. Не яркой. Просто… цельной. Как гладкий камень. В ней не было изъянов для моих крючков. Не было той самой жажды, которую я мог бы разжечь. Было лишь спокойное, упрямое принятие своего одиночества. Как будто она выбрала его.

Это раздражало. И притягивало. Я стал приходить чаще. Перестал искать других… источников. Я просто разговаривал с ней. Слушал её смех, похожий на звон тонкого стекла. Смотрел, как она оживляется, рассказывая о находке в архиве. Я ловил себя на мысли, что жду этих встреч. Не как охотник. Как… друг.

Вторая ошибка. У демонов друзей не бывает.

Однажды, поздно вечером, мы шли через парк. Мороз выхватывал из легких пар. Она вдруг остановилась и сказала:

– Знаешь, Зеро, ты странный.

– Все демоны странные, – пошутил я, забывшись.

Она не засмеялась. Посмотрела на меня серьёзно.

– Именно. Ты не пытаешься меня соблазнить. Ты не смотришь на меня как на мясо. Ты просто… здесь. Почему?

Я замолчал. У меня не было ответа. Вернее, был, но я боялся его озвучить даже самому себе: мне былотепло с ней. Не физически. Её присутствие согревало ту вечную внутреннюю зиму, в которой я существовал.

– Может, я устал, – сказал я наконец, и это была самая честная фраза за последние столетия.

– От чего? – спросила она.

– От вкуса одного и того же блюда. Даже самого изысканного.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, но их прикосновение обожгло меня, как раскалённое железо. Не желанием.