Истории из Тени - Елена Геннадьевна Бабинцева

Елена Бабинцева

Истории из Тени

История первая.

ПРАВИЛО ПЕРВОЕ: НЕ ВПУСКАЙ

Он пришел в дождь.

Такие всегда приходят в дождь – подумала Лика, глядя в окно школьной библиотеки. Капли стекали по стеклу, искажая фигуру на пустой площадке. Высокий, в черном длинном пальто, без зонта. Стоял неподвижно, лицом к старому корпусу, будто изучал его на память.

Лика отвернулась. Ее мир после истории с Лерой и зеркальным призраком стал… тоньше. Она не видела призраков, как Лера тогда, но ощущала их. Как холодное пятно в солнечный день. Как внезапную тоску в знакомом месте. Мама списывала это на «подростковую депрессию и дурное влияние той сумасшедшей Лерки». Но Лика знала: некоторые истории оставляют шрамы на самом мире. И она жила в таком шраме.

Нового парня звали Матвей. Он появился в классе на следующее утро, и его представили как «переводчика» – сына дипломата, который якобы должен был погрузиться в языковую среду. Выглядел он на восемнадцать, может, на девятнадцать. Но что-то в его спокойствии, в том, как он медленно переводил взгляд с одного лица на другое, выдавало в нем нечто древнее. Не старое – именно древнее. Как гладкий черный камень на берегу, отполированный веками.

Он сел за парту сбоку от Лики. Она почувствовала запах – не парфюма, а чего-то горького и холодного, как полынь и мокрый пепел. И тишину. Вокруг него был вакуум обычного школьного шума, будто звук боялся нарушить его покой.

Правило первое для тех, кто чувствует тени: не проявляй интереса. Не встречайся взглядом. Не задавай вопросов.

Лика нарушила его в первую же перемену. Он стоял у окна в коридоре, смотря на редкое ноябрьское солнце, и ей показалось, что он смотрит на свет с такой голодной, физической тоской, что у нее сжалось сердце.

– Солнце редко здесь, – сказала она, сама не зная зачем.

Он медленно повернул голову. Глаза у него были очень светлые, серые, почти прозрачные. Как два куска льда, сквозь которые видно темноту.

– Да, – ответил он голосом, низким и бархатным. – Очень редко. И всегда обманчиво.

Его взгляд скользнул по ее шее, к месту, где пульсировала жилка, потом вернулся к глазам. В том взгляде не было ничего похотливого. Была клиническая, почти научная оценка. И снова этот голод.

– Ты боишься солнца? – спросила Лика, и внутри все похолодело от собственной дерзости.

Уголок его рта дрогнул – не улыбка, а тень усмешки.

– Я боюсь того, что солнце может показать. Пятен на коже. Пыли в углах. Истинного лица.

Он отвернулся и ушел, не попрощавшись. А Лика осталась стоять, чувствуя, как место, куда упал его взгляд, горит ледяным ожогом.

Матвей не пытался влиться в коллектив. Он был вежливым, немного отстраненным, безупречно выполнял задания (его сочинения по литературе заставляли даже учительницу, ветерана педагогики, снимать очки и тяжело вздыхать). Он притягивал и отталкивал одновременно. Девушки шептались о его гипнотической, болезненной красоте. Парни недолюбливали – он был лучше, и они чувствовали это на животном уровне.

Лика видела больше. Она видела, как он избегал столовой, где пахло чесноком в соусе к макаронам. Как вздрагивал от резких звуков. Как однажды на уроке биологии, когда демонстрировали капилляры на перепонке лягушачьей лапки под микроскопом, он побледнел так, что губы стали синими, и вышел из класса. И как он смотрел на людей. Не в глаза. На горло, на запястья, на сгибы локтей. Искал пульс.

Однажды после допоздна затянувшегося репетиции школьного спектакля (Лика отвечала за бутафорию, Матвей просто сидел в зале, будто ждал кого-то) они вышли вместе. Была уже ночь, холодная, звездная. Луна, полная и тяжелая, висела над спящим городом.

– Ты не торопишься? – спросил он. Его голос в тишине пустых улиц звучал иначе – ближе, интимнее.

– Нет. А ты?

– Я никогда не тороплюсь. У меня впереди вечность. – Он сказал это без пафоса, как констатацию факта. – Могу я проводить тебя? Ночь не самое безопасное время.

Она кивнула, не в силах отказать. Шли молча. Его близость была подавляющей. Она слышала… нет, не слышала, а чувствовала отсутствие звуков. Ни шагов, ни дыхания. Только свист ветра и стук собственного сердца в ушах.

Возле старого парка, того самого, где когда-то гуляла Лера со своим Семеном, он вдруг остановился.

– Посмотри, – сказал он.

На голой ветке клена сидела сова. Большая, серая, с огромными желтыми глазами. Она смотрела прямо на них, не мигая.

– Она охотится, – прошептала Лика.

– Да. Она видит в темноте то, что другим не дано. Чувствует тепло маленького, живого тельца под шерстью или перьями. И идет на это тепло, потому что иначе умрет с голоду.

Он повернулся к ней. Лунный свет падал на его лицо, делая кожу фарфоровой, почти светящейся. Глаза казались совсем бесцветными.

– Иногда я завидую ей. Ее голод прост. Прямолинеен. Ей не нужно… притворяться.

– Притворяться кем? – голос Лики сорвался на шепот.

– Человеком.

Он произнес это, и мир вокруг будто накренился. Все подозрения, все странности сложились в ужасающую, невозможную мозаику. Лика отступила на шаг.

– Ты…

– Я не буду тебе лгать, – перебил он. – Я мог бы. Мог бы очаровать, затуманить твой разум, сделать так, что ты сама бы попросила меня… Но ты видишь тени. Чувствуешь холодные места. Ты бы рано или поздно поняла. А я устал от лжи.

Он не двигался, не делал угрожающих жестов. Но она чувствовала себя мышью перед удавом.

– Вампир, – выдохнула она.

Он кивнул, почти учтиво.

– Это грубое, просторечное слово. Но да. Я пью кровь. Солнце мне враждебно. Я старше, чем выгляжу. Классический набор.

– Почему ты здесь? В школе? Среди нас?

– Приказ клана. Мы должны адаптироваться, изучать новые времена изнутри. А еще… – он на мгновение замялся. – Здесь есть тишина. И запахи. Запахи жизни. Они сводят с ума, но они напоминают мне, каково это – быть живым. Хотя бы чуть-чуть.

Лика должна была бежать. Кричать. Но ее ноги были как ватные, а любопытство – острым, как игла.

– И ты… убиваешь?

– Раньше – да. Теперь нет. У нас есть доноры. Добровольные, платные. Или преступники, которых мир не потеряет. Правила изменились. Мы больше