Грешные помыслы - Ана К. Блэклейс Страница 14

Моя рука все еще в его руке.

Мы стоим, взявшись за руки, Клирик Уорд и я, и моя ладонь ужасно вспотела.

— Повторяю, — произносит он терпеливо, и его голос буквально вырезает слова в моем мозгу, — эти картины будут преследовать тебя вечно. Они изменят тебя.

На мгновение в его глазах промелькнуло сострадание, но исчезло в мгновение ока.

— Может, мне и нужно измениться, — бормочу я достаточно тихо, чтобы услышал только он. На его лице дергается мускул, но затем он переводит взгляд на дверь.

Он берется за ручку, и петли стонут, когда он ее открывает.

Приступ тошноты бьет мне в живот.

Мертвые охранники свалены в кучу, переплетаясь конечностями. Их челюсти застыли под неестественными углами, а глаза настолько пусты, что у меня стынет кровь. Я узнаю некоторые лица. Я знала этих людей, я разговаривала с ними, когда они еще были там, когда их личности еще оживляли эти туши.

Я сгибаюсь пополам от позывов рвоты, но Прист подхватывает меня, удерживая в вертикальном положении. Его запах кажется странно утешительным, и я утыкаюсь лицом ему в грудь, вдыхая его. Это успокаивает, усмиряя тошноту. Я лишь наполовину осознаю, что делаю, когда обхватываю его руками за талию, цепляясь за него как за спасительную соломинку. Я сдаюсь слезам, мои пальцы впиваются в его черную форму, пока он гладит меня по волосам.

Его прикосновения удивительно нежны. Это унимает мою беспорядочную, уродливую истерику, смягчая ее до тихих всхлипов, пока я прячу лицо у него на груди. Меня окутывает тепло, и я невольно задаюсь вопросом — неужели именно так ощущается «безопасность»? Мне трудно с чем-то сопоставить это чувство, ведь я никогда раньше не чувствовала себя защищенной, даже когда была маленькой и Бобби еще не начал меня лапать, но думаю, это оно и есть.

Шмыгая носом, я поднимаю взгляд на его лицо, пытаясь понять, что именно так на меня действует. Я позволяю своим глазам свободно скользить по его чертам. Вчера в клубе он казался идеальным, но, честно говоря, я списала это на свет, выпивку и на то, что была чертовски возбуждена. Но теперь, на трезвую голову, я вижу это отчетливо, то особенное, что в нем есть, и что выходит далеко за рамки его до смешного красивой внешности. Кажется, эти золотисто-зеленые глаза ведали самые гнилые грехи и прощали таких ужасных людей, как Бобби Сент-Патрик, за секунду до того, как перерезать им глотку. Исповедник, который выслушает без осуждения, и палач, который убьет без пощады, слитые воедино.

Бледный, едва заметный шрам рассекает его бровь, подчеркивая опасную грань его очарования. Мне хочется коснуться его, но, боясь выдать себя, я опускаю взгляд.

На его губы.

Клянусь, у этого мужчины самый располагающий к поцелуям рот, который я когда-либо видела. Мне стоит огромных усилий держать язык за зубами и не спросить, пробовал ли он когда-нибудь женские губы на вкус. Может быть, до того, как стал Клириком? До того, как принес обеты? От этой мысли меня пронзает укол ревности. Если это и было, я бы хотела оказаться той женщиной. Его губы выглядят как чертова конфета, и в моем сознании начинает вырисовываться их контур в стиле аниме. Интересно, знает ли он уже, что мне такое нравится.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как к лицу приливает жар. Не знаю, что ранит сильнее: смущение от того, что он знает о моих предпочтениях, или мысль о том, что он касался другой женщины.

— Все в порядке, — его голос звучит как шелк по обнаженной коже. — У тебя шок. На твоем месте так чувствовал бы себя каждый.

Он подает знак остальным мужчинам закрыть дверь на служебную лестницу.

— Нет, их нужно вынести, — протестую я, и мой голос звучит как призрачное эхо. Прист обнимает меня за плечи, притягивая к своему теплу и уводя прочь. — Пожалуйста, они не могут просто оставить их там, как выброшенные туши.

— Это и есть выброшенные туши, Хейли. Это все, что от них осталось. Тех людей, которых ты знала, там больше нет.

Он заводит меня в спальню и закрывает дверь. Даклинг прыгает с кровати на пуфик, а оттуда — прямо мне на руки. Я прижимаю теплый пушистый комочек к груди, стараясь не сдавливать ее слишком сильно. Уткнувшись лицом в ее белую шерстку, я в миллионный раз благодарю Бога за то, что он послал ее мне.

— Когда ты открыла ту дверь, ты выбрала правду. А правда в том, что тех людей не просто убили. Их вырезали. — Он делает паузу, давая мне осознать сказанное. — У твоего сталкера очень специфический набор навыков. Навыки, которые я видел только у высококвалифицированных членов Ордена.

Холодная дрожь пробегает по моему позвоночнику.

— Ты хочешь сказать, — шепчу я, — что мой преследователь… боец Ордена?

— Тот, который хотел вчера ночью кое-что доказать.

— И как же так вышло, что хваленый Старший брат этого не предвидел? Как вышло, что ты не смог их спасти?

Его брови сдвигаются, делая выражение лица более угловатым, более жестоким.

— Ты — мое задание. И ты в безопасности, — отчеканивает он.

— Значит, это все моя вина, — вскрикиваю я, чувствуя, что теряю рассудок. — Это я сделала это с ними. Я сделала их жен вдовами, а детей — сиротами. — Тяжесть этой истины раздавливает меня изнутри.

Прист в несколько шагов оказывается рядом, его широкие ладони обхватывают мои плечи.

— Послушай. Человек, который это сделал, — единственный, кто несет ответственность за бойню. Он единственный, кто отвечает за свои поступки. Не те люди, которые их спровоцировали, и даже не те, кому они выгодны.

От его слов тяжесть немного отступает, позволяя мне хотя бы вздохнуть.

— Но я ведь спровоцировала его, и ты это знаешь. Поэтому ты и здесь. — Мой голос переходит на шепот. Должно быть, я звучу как сумасшедшая, делящаяся своими бреднями. — То, что я делала… — Мне так хочется рассказать ему, до смерти хочется, но слова не идут. Мне слишком стыдно.

И он не давит. Он лишь слегка проводит пальцем по моей щеке, и я не могу оторвать взгляд от золотистой бездны в его глазах. У них такой пленительный оттенок. Он обхватывает мое лицо своими широкими ладонями, и мои губы приоткрываются на вздохе. Его ладони мозолистые, и каждая частичка их текстуры напоминает мне, что мое лицо держит убийца мирового уровня, и все же единственное, чего я хочу, — это впитывать его всего без остатка.

— Если бы мы жили, постоянно думая о том, как