Безупречная - Анастасия Аристова Страница 12

— Тише, — оборвал он спокойно. — Я знаю, что не рассказывала. Но это не имеет значения. Важно то, что я услышал. А услышал я многое. — Он снова поднес к губам термос и сделал глоток. — И, Эвелин, прекрати истерить. До знакомства с этим мальчишкой ты была такая покладистая, вот что делает с тобой дружба. Расскажи мне лучше, этот... Ян. Он обращался? Прямо при тебе? Ты видела его зверя?

Я замерла.

Что сказать?

Правду? Тогда Ян станет ещё ценнее для отца. Эксперименты. Допросы. Пытки.

— Нет, — голос прозвучал холодно. Отстраненно.

Отец поднял бровь.

— Нет?

— Не обращался, — повторила я ровно. — Он просто говорил. Что он оборотень. Что у них там богиня и всё такое. Я не верила. Я думаю, что он хотел просто привлечь моё внимание. Показаться особенным.

Отец молчал. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, сканирующий.

— Ты врешь, — сказал он наконец.

— Не вру, — ответила я, глядя прямо перед собой, на бетонную ленту дороги. — Он подросток. Хвастался. А я смеялась. Мне было с ним просто весело. Ничего в нем нет особенного. Он просто глупый мальчишка.

Повисла долгая тишина.

— Ты врешь, — сказал он снова. — Но это неважно. Даже если он просто глупый мальчишка... Я сотру ему память и отправлю в Спарту. А если окажется, что ты мне солгала...

От его слов сердце ухнуло вниз.

— Он же уже подросток! — Я читала: детям раннего возраста стирают память, но не взрослому человеку.

— Для меня это не важно. Будет так как я скажу, потому что могу. Если он не может обращаться — то обычный человек, — отрезал отец. — А обычных людей у нас и так достаточно.

Я не ответила. Почувствовала как отец снова смотрит на меня. Долго, оценивающе.

— И Эвелин, — произнес он так, что я снова напряглась от его тона, — скажи, ты с ним спала?

Я подняла на него глаза. Холодные. Пустые.

— Нет, — ответила я.

Отец кивнул, удовлетворенный, и снова уставился на дорогу. А я отвернулась к окну, смотрела как в боковом зеркале исчезал лес.

***

Ян

Я вжался спиной в холодный борт кузова, прислушиваясь. Гула моторов не было. Наши сработали четко. Отец не зря их тренировал.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь прийти в себя — и в нос ударил запах крови.

Сердце пропустило удар.

“Отец, — потянулся я к нему мысленно, и в голосе, прорезалась паника, которую я не успел спрятать. — Ты ранен?”

“Ерунда,” — бросил он, но даже в сознании голос звучал напряженно.

“Остановись. Я поведу. “

Я ждал, что он в очередной раз отмахнется. Скажет “не учи отца” или “сиди и не рыпайся”. Но машина качнулась, сбросила скорость и съехала к обочине.

Мне стало не по себе.

Я выпрыгнул из кузова — ноги сами понесли, обогнул капот, рванул дверь с водительской стороны. И замер.

Левая сторона его рубашки была черной. Мокрой. Ткань прилипла к телу, и на свету, пробивающемся сквозь листву, это пятно блестело — маслянисто, страшно. Правая рука отца все еще сжимала руль, побелевшие костяшки впились в обод. Лоб — в испарине. Глаза прикрыты.

— Помоги выбраться, — сказал он, не открывая глаз. — И сядешь за руль.

— Отец...

— Ян. — Он открыл глаза, и в них вдруг прорезалась та самая сталь, которой он командовал отрядом оборотней. Только сейчас она была тусклой, усталой. — Не спорь. Времени нет.

Я обхватил его за плечи. Левая рука скользнула по мокрой ткани. Пальцы тут же стали липкими. Я помог ему вылезти, и он оперся на меня — тяжело. Всем телом.

Я почувствовал, как его пальцы впились мне в предплечье — судорожно, глубоко.

— Терпи, — прошептал я, хотя у самого горло сдавило.

— Не ной, — выдохнул он в ответ, голос был слабым.

Мы сделали несколько шагов. Я почти тащил его на себе, чувствуя, как его дыхание — частое, рваное — обжигает шею. Открыл пассажирскую дверь, помог опуститься на сиденье. Он откинулся назад, прикрыл глаза.

Дышал. Часто. Неглубоко.

Я расстегнул его рубашку и увидел рану. Пуля вошла чуть ниже ключицы. Слева. Выходного отверстия не было — значит, застряла внутри. Кровь сочилась медленно, но не останавливалась.

— Перевяжу, — сказал я, и потянулся к бардачку за аптечкой.

— Бесполезно. — Отец накрыл мою руку своей. Ладонь оказалась холодной.

— Пуля задела легкое. Я чувствую.

— Ты не врач, — огрызнулся я, хотя сам уже знал — он прав. Я видел такие раны. Перевязка здесь не поможет

— Ян. Посмотри на меня.

Я поднял глаза.

— Я ухожу, — сказал он просто. — И ты это знаешь.

— Нет, — мой голос дрогнул. — Мы доедем до наших. Тебя вытащат.

Он лишь слегка покачал головой. Его рука легла мне на затылок, притянула ближе. Лоб ко лбу.

— Слушай меня, Ян, — голос его стал тише, но жестче. — Ты теперь вожак. Наш народ — в твоих руках. Наши люди. Наши дети. Те, кто ждёт, что мы вернёмся. Те, кто верит, что мы когда-нибудь сможем жить не прячась. Ты понял?

— Я не готов, — прошептал я в ответ. — Я...

— Никто не готов, — он отстранился, закашлялся — глухо, надрывно. На губах выступила свежая кровь. — Но ты должен. У тебя есть голова. И сердце.

— Нет! — вырвалось у меня, громче, чем я хотел. Я высвободился из его рук, рванул назад, захлопнул пассажирскую дверь — слишком сильно, так, что звякнули стёкла.

Бегом обогнул машину, запрыгнул на водительское сиденье. Двигатель взревел, едва я повернул ключ.

— Я довезу тебя до ближайшего лагеря, — прошипел я, вжимая педаль газа в пол. — Там помогут. Я спасу.

Голос сорвался на последнем слове.

Я не оборачивался. Не смотрел на него.

Боялся увидеть то, что уже знал.

Глава 9. Пепел и маки

Ян

Два дня спустя. Горы Кавказа

Я стоял на выступе скалы, вжавшись спиной в холодный камень, и смотрел вниз на изумрудные складки ущелий. Едва заметные тропы вились по горным уступам шириной