Истории из Тени - Елена Геннадьевна Бабинцева Страница 10

Он знал, что настоящая Алиса никогда не вернётся. Но в этой тишине, в этом пустом сосуде, может быть, когда-нибудь прорастёт эхо того чувства, которое она к нему испытывала. Не память, а ощущение. Не знание, а тяготение.

Иногда, в особенно ясные вечера, он брал её холодную руку в свою и говорил в казавшуюся бесконечной тишину:

– Я помню всё за нас обоих, моя шумная любовь. Я буду помнить, пока существует тишина. А она вечна.

И тогда казалось, что её пальцы чуть-чуть сжимались в ответ. Всего на миг. Может быть, это был просто рефлекс. А может быть – отзвук. Отзвук той самой, единственной ноты, которая навсегда изменила их обоих и связала навеки. Одного, обречённого помнить, и другую, обречённую забыть.

История третья.

ЧЕРНАЯ ПОЛОСА

Деревня Чернополье стояла в подбрюшье мира. К ней не вела асфальтированная дорога, только черная, жирная глина, которая в дождь вязла по ступицу, а в засуху растрескивалась, обнажая белесые кости старой земли. Бабушка Агафья, к которой приехала Вероника, жила на самом краю, где избы уперлись в стену леса, как испуганные овцы. Лес был не просто скоплением деревьев. Он был существом. Старым, молчаливым, выдыхающим по ночам сырой, грибной холод прямо в окошки.

– Не ходи за околицу после заката, – сказала бабка в первый же вечер, вглядываясь в Веронику сухими, как ягоды бузины, глазами. – И к лесу не подходи. Там тропы не наши.

– А чьи? – спросила Вероника, городская девушка, с кольцом в носу и музыкой в наушниках, которую она тут же сняла, оглушенная тишиной.

Бабка мотнула головой в сторону соседнего дома, такого же покосившегося, но с крепкими, недавно подновленными ставнями.

– Волковых. Они лесные. У них свои порядки.

Волковых в доме, казалось, не было. Только днем иногда Вероника видела фигуру: высокий парень, лет двадцати пяти, угрюмый, с потупленным взглядом, рубил дрова или таскал воду из колодца. Движения были резкими, будто ему тесно в собственной коже. Звали его, как она узнала от бабки, Егор. Жил один. Родителей его «лес взял» давным-давно. Больше никто в деревне с ним не общался. Боялись. Или презирали. А может, и то, и другое.

Тишина в Чернополье была не городской, не отсутствием звука. Она была густой, насыщенной. В ней слышалось скрипение деревьев, шорох чего-то в траве, далекий, тоскливый вой, от которого стыла кровь. Вероника, привыкшая заглушать внутренний шум музыкой, осталась наедине с собой и с этим первобытным гулом. И ей стало страшно. Не от леса, а от этой навязчивой, всевидящей тишины.

Она впервые увидела его близко через неделю. Вышла вечером на крыльцо подышать – воздух был сладким от цветущей черёмухи и горьким от дыма печей. Он стоял у своего плетня, спиной к ней, и смотрел в лес. Закат лил за него багровое свет, делая фигуру почти силуэтом. Но она видела напряжение в его широких плечах, в сцепленных за спиной руках. Казалось, он вслушивается в что-то, чего она слышать не могла.

– Вы… всё время один? – сорвалось у Вероники. Она сама удивилась своей наглости.

Он медленно обернулся. Лицо было некрасивым и красивым одновременно. Грубые черты, тяжёлый подбородок, но глаза… Глаза цвета лесного озера в пасмурный день – серо-зелёные, слишком светлые для этого тёмного лица. В них не было ни злобы, ни интереса. Была усталость. Такая глубокая, будто он нёс на плечах невидимую гору.

– Не всегда, – хрипло ответил он. Голос был неожиданно низким, бархатистым, как шорох мха под лапой зверя. – Когда месяц полный – не один.

Он сказал это без вызова, как констатацию факта. И отвернулся, закончив разговор. Вероника осталась стоять, ощущая мурашки по спине. «Когда месяц полный – не один». Бабкины слова про «лесных» зашевелились в памяти.

Она стала за ним наблюдать. Из окна чердака, куда забралась, будто за забытыми вещами. Он жил по странному ритму. Перед полнолунием становился особенно мрачным, нервным. С утра до ночи колол дрова, забивал щели в сарае, будто готовился не к выходу, а к осаде. А в сам полнолуний вечер исчезал. Дом погружался в темноту и мёртвую тишину. А из леса доносился вой. Не волчий. Более сложный, горловой, полный такой тоски и ярости, что Веронике хотелось забиться в угол и заткнуть уши. Бабка в такие ночи крестилась особенно яростно и ставила на стол нож остриём к двери.

Однажды, перед рассветом после одной из таких ночей, Вероника увидела его возвращающимся. Он шёл от леса, босой, в порванной рубахе, весь в грязи и… в крови. Не своей, судя по тому, как он двигался – легко, почти летящей походкой хищника, сытого и довольного. Он остановился у колодца, зачерпнул воду руками, умылся, отплёвываясь. Потом поднял голову и посмотрел прямо на её окно. Он знал, что она смотрит. И в его светлых глазах не было ни стыда, ни угрозы. Было пустое, почти животное равнодушие. Он был другим. Не человеком.

И самое ужасное – Вероника не почувствовала отвращения. Её охватил дикий, запретный интерес. Что он чувствует, превращаясь? Боль? Восторг? Что он видит, когда смотрит на мир глазами зверя? Этот интерес был слаще страха.

Она нарушила бабкино правило. Пошла к лесу днём, нашла тропинку, которая вела не в чащу, а вдоль опушки. И наткнулась на «место». Полянку, утоптанную, будто тут кто-то водил хороводы. И кости. Мелкие, птичьи, заячьи. Аккуратно обглоданные. И одна – побольше, похожая на овечью. На земле были следы – то босые человеческие, то глубокие, с когтями, волчьи. Они переплетались, переходили друг в друга, рассказывая безмолвную, жуткую историю метаморфозы.

Вероника нагнулась, чтобы рассмотреть след-лапу. И почувствовала на затылке взгляд. Резкий, как укол. Она обернулась.

Егор стоял в десяти шагах, прислонившись к сосне. Лицо его было искажено не злобой, а чем-то похуже – холодной яростью.

– Тебе мало того, что слышно? – спросил он. Его голос звучал ровно, но в нём дрожала стальная струна. – Зачем ты здесь? Это не твоё.

– А чьё? – не сдалась Вероника, вставая. Её сердце колотилось где-то в горле.

– Моё. И Их. Ты