Горячий сын моей подруги - Рэй Харт Страница 6

Я смотрела дольше, чем следовало.

— Заходи, — шепнула я, отступая вглубь комнаты.

Он шагнул внутрь. Я закрыла дверь — медленно, чтобы щелчок замка не разбудил его родителей. И повернулась к нему.

Он не двигался. Просто стоял посреди комнаты, руки по швам, и смотрел на меня так, будто я была единственным источником света.

— Ты пришёл, — сказала я. Глупо. Это же очевидно.

— Я ведь обещал.

— Ты мог передумать.

— Не мог. — Он сделал вдох — глубокий, как перед прыжком в воду. — Я весь день об этом думал. Я не спал.

— Я тоже.

Мы говорили полушёпотом. В доме спали его родители. Это добавляло остроты происходящему — как будто мы делали что-то очень запрещённое. Что, в общем-то, так и было.

— Подойди ко мне, — сказала я.

Он подошёл. Сделал два шага — и остановился вплотную. Я чувствовала его дыхание на своей макушке. Он был намного выше меня — даже без обуви.

Я подняла руку и коснулась его груди. Подушечками пальцев — сначала осторожно, потом нажимая чуть сильнее. Кожа была по молодому горячей. Под ней — мышцы, твёрдые, как камень.

— Ты красивый, — сказала я. — Ты ведь и сам это знаешь?

— Ты мне льстишь.

Я чувствовала, как напряжено его тело — не от страха. От ожидания, что будет дальше.

— Скажи мне, Платон. У тебя был кто-то?

Он понял, про что я спрашиваю.

— Нет, — выдохнул. — Никого.

— Совсем?

— Целовался. Пару раз. В школе. И всё.

Я должна была это знать. Не для того, чтобы остановиться. А для того, чтобы понять — с какой осторожностью мне нужно с ним обращаться. И с какой жестокостью — если он этого захочет.

— Ты хочешь, чтобы я тебя научила? — спросила я прямо, глядя в глаза.

Он сглотнул. Я видела, как движется его мощная шея.

— Да.

— Боишься?

— Совсем немного.

— Хорошо. Бояться — нормально. — Я провела ладонью вниз, от груди к животу. Почувствовала, как мышцы сократились под моими пальцами. — Не нормально — притворяться, что не боишься.

Его рука легла мне на талию. Сверху на халат. Но даже через ткань я чувствовала жар его ладони.

— Что я должен делать? — спросил он.

— Пока ничего.

Я взяла его за запястье — широкое, сильное — и положила его ладонь себе на шею. Там, где бился пульс. Он не сжал. Не погладил. Просто держал. И это «просто» было эротичнее любого движения.

Я потянулась к его губам сама.

Поцелуй был глубже, чем на террасе. Язык в язык. Медленно, смачно, так, что я чувствовала вкус его слюны — сладковатый, молодой. Он отвечал. Копировал мои движения. Но через минуту начал придумывать свои — легонько прикусил мою нижнюю губу, и я ахнула в его рот.

— Тебе нравится? — спросил он, отстраняясь.

— Очень.

— Продолжим?

— Ещё бы.

Он целовал меня. Раз за разом — то нежно, то требовательнее, пока я не упёрлась спиной в стену. Тогда его руки скользнули под халат, на голую кожу — на поясницу, на бока. И замерли.

— Можно? — спросил он.

Господи. Спрашивает разрешения. Девятнадцатилетний мальчик спрашивает тридцативосьмилетнюю женщину, можно ли потрогать её за талию. Да возьми меня всю, я и слова против не скажу.

— Можно, — выдохнула я. — Прикасайся везде, где захочешь.

Он провёл ладонями вверх, до рёбер, почти коснувшись груди. Остановился. Посмотрел на меня — не как на «тётю», не как на «мамину подругу». Как на женщину, которую он боялся спугнуть своим напором.

— Я не знаю, как это делать правильно, — сказал он.

— А ты не думай как «правильно». Делай то, что чувствуешь.

Тогда он взял мою грудь. Сразу обеими руками — через тонкий шёлк сорочки. Чуть сжал. Потом сильнее. Я прикусила губу, потому что это было... хорошо. Грубо. Неумело. Но так искренне, что у меня перехватило дыхание.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Да, я дрожу.

— Это плохо?

— Это лучшее, что было со мной за последние два года.

Он наклонился и поцеловал меня в шею — сначала в том месте, где держал рукой, потом ниже, к ключице. Его губы скользили по коже, и это вызывало мурашки. Это было как электричество. Как будто каждое прикосновение включало маленькую лампочку под моей кожей.

— Платон, — прошептала я, откидывая голову к стене, открывая ему больше доступа. — Будь медленнее. Не торопись.

Он посмотрел на меня с изумлением:

— Почему?

— Потому что это твой первый раз. И я хочу, чтобы ты запомнил каждую секунду.

Он поднял голову. В лунном свете его глаза блестели. Он явственно понимает, что сейчас его жизнь разделится на «до» и «после».

— Я уже всё запомнил, — сказал он. — Каждую мелочь, с той минуты, как ты вышла из такси.

Я провела пальцами по его щеке — по гладко выбритой коже, по жёсткой челюсти. Он такой молодой и такой взрослый одновременно.

— Иди на кровать, — сказала я. — И сними штаны.

Он не двинулся.

Стоял посреди моей комнаты, смотрел на меня, и в его глазах было не возбуждение — хотя и оно там было. Не страх — хотя без него не обошлось. Растерянность. Как у человека, который всю жизнь готовился к экзамену, а когда пришло время — забыл всё, включая собственное имя.

— Сними штаны, Платон, — повторила я тихо. — Или ты хочешь, чтобы я тебе помогла?

— Помоги, — выдохнул он.

Я подошла. Встала перед ним — так близко, что его колени почти касались моих бёдер. Запустила пальцы под резинку его штанов — серых, мягких. Потянула вниз.

Он не одел белья.

Член выскользнул из тесной ткани — твёрдый, длинный, уже готовый, даже до того, как я его коснулась. Платон втянул воздух сквозь зубы, когда резинка зацепилась за головку. Я помогла.

Теперь он стоял передо мной совершенно голый. Штаны упали на пол. Он не пытался их поднять. Не прикрывался. Смотрел на меня — и ждал.

Я смотрела в ответ. Позволила себе эту роскошь — рассматривать его. Тёмные волосы внизу живота, чуть более густые, чем дорожка к пупку. Длинный ствол — толстый, с хорошим обхватом, с веной, которая пульсировала в такт сердцу. Головка тёмно-розовая, уже влажная.

— У тебя красивое тело, — сказала я. — Всё в тебе красивое.

— Марина, — его голос сел, стал ниже. — Пожалуйста.

— Что «пожалуйста»? — Я провела пальцем по его ключице, спустилась на грудь, на живот. Обогнула член —