Подарок судьбы - Любовь Александровна Хилинская Страница 4

Я сидела молча, переваривая услышанное. Внутри все коробилось от одной мысли о том, что я могу бросить ребенка в роддоме. Оставить его, маленького, только родившегося, одного… Он будет плакать, а я не подойду. У него заболит что-то, а я не приласкаю. Вдруг его никто не заберет, так и будет расти в детском доме, проклиная мать-кукушку. А я в это время жизнь устраивать.

Непроизвольно слезы полились из глаз. Я закрыла лицо руками и всхлипнула. Аппетит пропал, и теперь хотелось отмыться от грязи, которой невольно будто облила меня тетя Валя. Нет, я точно не способна на такое. Я должна найти другое решение. В крайнем случае, я поеду к матери, там моя комната, буду там жить, сговорюсь с какой-нибудь бабушкой, а сама пойду работать. Должно ж быть другое решение, а не оставление малыша в роддоме.

Но для этого следовало поехать в станицу и посмотреть, как вообще там обстоят дела. Вдруг мама перестала пить, хотя надежды мало на это. Наверное, сегодня и поеду, пока состояние более-менее, а то так и буду гонять мысли туда-сюда.

Сходив в душ и освежившись, я переоделась в чистые вещи, больничное забросила стирать с позволения хозяйки квартиры, быстро прибралась, перекусила и вскоре спешила на вокзал. У меня был, конечно, мамин номер телефона, да только в последний раз, когда я ей звонила, она вылила на меня ушат грязи, обозвав неблагодарной дочерью, и я перестала с ней общаться совсем. Как теперь она примет меня, я не знаю.

Автобус тащился по жаре три часа, я уже успела трижды пожалеть о поездке, когда, наконец, мы добрались до моей малой Родины. Выйдя на знакомом с детства вокзале, я огляделась, качая головой — будто и не было всех лет моего отсутствия, никакого благоустройства и изменений тут не произошло. Отсюда до отчего дома недалеко, дойду пешком, не сахарная. Но уже спустя десять минут я пожалела о своем решении и присела на лавочку у чьего-то дома, вытянув отекшие от долгого сидения ноги. Шлепанцы снимать не решилась, потому что потом обратно точно не надену. Придется терпеть.

Надо мной шумел раскидистый абрикос, плоды с него уже давно собрали, но несколько штук валялись еще у лавочки, распространяя вокруг себя сладкий аромат моего любимого фрукта. Рот наполнился слюной, и я закашляла, отпила из бутылочки воду, поднялась, кряхтя. Надеюсь, роды не начнутся внезапно, потому что тут я точно рожать не хочу.

Наш дом, где до смерти папы мы жили одной счастливой семьей, стоял в двух кварталах от этого, и я ускорила шаг, мечтая побыстрее оказаться в тени, так как июльское палящее солнце так и норовило приласкать меня по головушке. До беременности я не замечала жары, носилась легко, не понимая людей, которые падали в обморок, а теперь сама готова была пополнить их ряды.

Наконец, знакомый поворот. Вывернув к своим воротам, я остолбенела — вместо дома на нашем участке высилась только одна стена. Обгоревшая, страшная, а вокруг разбросанные закопчённые вещи и кирпичи.

— Мама! — непроизвольно вырвался какой-то полустон у меня изо рта.

Прибавив ходу, я дошла до сломанных ворот и остановилась, вцепившись в них обеими руками. Господи, неужели мама погибла в пожаре?

Глава 4

Взгляд мой скользил по остову дома, по вещам, разбросанным вокруг в страшном беспорядке, краем сознания я отметила, что мой любимый огромный розовый заяц, память о папе, валяется на пепелище с оторванной лапой, выпотрошенный, грязный, словно символ всей моей жизни. Как сломанная кукла.

Оторвавшись от забора, я в растерянности огляделась, пытаясь определить, есть ли кто из соседей дома, могу ли я узнать хоть что-то. Почему мне не позвонили? И с горечью отметила, что я ж сама сменила номер, а маме его не оставила. Может, она и звонила, да и соседи тоже, а я…

Неблагодарная дочь!

— Дашка, ты, что ли? — калитка соседнего двора открылась, являя на пороге необъятных размеров низкорослую женщину неопределенного возраста.

Она таращилась на меня своими голубыми глазами, прищурив их, приложив козырьком ко лбу ладонь и с ожидая ответа.

Раньше здесь жила моя одноклассница Нинка Попова, тонкая и звонкая девчушка-хохотушка, мы с ней вместе бегали в школу и обратно, учились в одном классе, особо не дружили, но и не враждовали.

— Ну точно, Дашка! — женщина сама подошла ко мне и заулыбалась. — А я смотрю, будто ты. Потом думаю, да нет, теть Галя говорила, что ты столичной фифой заделалась, куда тебе сюда приезжать, а это ты!

— Фифой! — непроизвольно фыркнула я. — Мама придумает тоже…

Я уставилась на Нину с немым вопросом, а та тарахтела, не закрывая рот, как она рада меня видеть, да сколько ж лет со школы прошло, да как же здорово, что я приехала, и всякую другую ерунду, не относящуюся к делу.

— Пошли-ка, я тебя чаем напою с дороги, ты ж на автобусе приехала? — внезапно резко сменила она тему. — Мои сегодня наоборот вот в Краснодар поехали, свекровь пенсию получила, да повезла детей к саду вещи брать, а я дома осталась. Выросли с весны, все малое стало.

Мы прошли в знакомый дом, в котором, казалось, со времен моего отъезда ничего не изменилось, уселись за кухонный стол, накрытый цветастой клеенкой, и Нина вновь начала сыпать вопросами, на половину из которых не дожидалась ответа. А меня же интересовал только один — что с мамой. Когда, наконец, я умудрилась задать его, вклинившись в жаркий рассказ о том, как нынче растут цены и как в том Краснодаре люди обнаглели драть втридорога с мамаш школьников и садовцев, она отмахнулась:

— Да жива теть Галя, ты что! Она в ту ночь на смене была, устроилась же санитаркой работать, пить бросила, ее взяли. А хахаль ейный, Генка, он дома был. Че-то замкнуло там у них, я не знаю, да как вспыхнуло! Он в одном исподнем и выскочил. Хорошо, пожарная часть недалеко, приехали тушить, а толку — дома-то саманные, сама знаешь, горят хорошо, вот и выгорело все начисто. Куда уж они уехали, я знать не знаю, о том мне