Не сначала. Заново - Мира Чудновская Страница 3

Она взяла стакан.

— Вы наблюдательный.

— Это часть работы.

— Следить, кто как пьёт кофе?

— Понимать, что человеку нужно раньше, чем он попросит.

Слишком интимная фраза для девяти утра и кольцевой дороги.

Вера отвернулась к окну.

— Тогда мне нужен отпуск на Бали, новый позвоночник и чтобы бывший муж научился молчать в несчастных случаях.

— С первым могу дать контакт. Со вторым — врача. С третьим сложнее. Мужчины вроде вашего бывшего молчат только там, где их перестают слушать.

Она посмотрела на него.

— Вы не знаете моего бывшего.

— Я знаю тип.

— Удобно. Разделили всех на категории?

— Нет. Только тех, кто принижает женщину, чтобы не чувствовать, что сам стал меньше.

В машине стало тихо. Дворники счищали мокрый снег с лобового стекла. Радио было выключено. Где-то под сиденьем мягко гудел двигатель.

— Извините, — сказал Матвей через минуту. — Это было лишнее.

— Нет. Просто точное.

Она отпила кофе. Горячий, горький. Именно такой, чтобы не расплакаться.

Дорога заняла почти час. Город постепенно расползался редкими домами, заправками, лесом, рекламными щитами с людьми, которые обещали «жизнь у воды» и выглядели так, будто никогда не встречали комаров.

«Северная Ривьера» оказалась не ривьерой, а огромным куском земли у залива. Ветер там был главным архитектором. Он заходил под шарф, под пальто, под кожу и сразу начинал ремонт.

На территории стояли бытовки, бетонные блоки, кран, несколько недостроенных корпусов и старый кирпичный дом у воды, неожиданно красивый среди этого строительного реализма. Два этажа, облупившаяся штукатурка, высокие окна, крыша с провалом, как усталое плечо.

Вера остановилась.

— Это что?

— Старый пансионат. До революции — дача купца. Потом ведомственный дом отдыха. Потом руины с документами сложнее, чем личная жизнь у всех участников проекта.

— Его снесут?

Матвей посмотрел на дом.

— По первому плану — да.

— А по вашему?

— Я ещё не решил.

Вера пошла ближе. Под ногами хлюпала грязь, пахло мокрым деревом, металлом, морем и чем-то старым, как бабушкин шкаф. Ветер трепал волосы, и она пожалела, что не надела шапку. Хотя в шапке она выглядела бы как женщина, которая сдалась, а сегодня хотелось хотя бы изображать сопротивление.

— Его нельзя сносить, — сказала она.

— Почему?

— Потому что это единственное живое место здесь.

— Инвесторы любят живые места, пока не видят смету на реставрацию.

— Инвесторы любят истории. Просто часто им продают плитку в подъезде.

Матвей стоял рядом, очень близко. Вера чувствовала тепло его плеча через слои одежды. Неприлично остро для строительной площадки в десять утра.

— Какую историю вы видите? — спросил он.

Она смотрела на дом. На облупленную арку входа. На железную лестницу сбоку. На сосны, которые росли так близко, будто защищали его от экскаваторов.

— Женщина приезжает сюда после развода, — сказала Вера. — Не обязательно буквально. Может, после потери, выгорания, предательства. Она думает, что покупает квартиру. На самом деле покупает место, где её никто не знает старой. Где можно начать заново, но не с пустого места. Вот этот дом — не музей. Это клуб, библиотека, ресторан, мастерская, место для камерных концертов. Сердце посёлка. Не «у нас есть инфраструктура», а «у нас есть куда прийти вечером, когда дома слишком тихо».

Матвей молчал.

— Что? — спросила она.

— Продолжайте.

— Нельзя показывать только счастливые семьи с золотистыми ретриверами. Это уже все делают. Надо показать взрослых людей. Разных. Тех, у кого жизнь не глянцевая, но они всё равно хотят красоты. Тепла. Достоинства. Чтобы не было ощущения, что если тебе сорок, развод и ребёнок, то тебе положен только коврик у двери с надписью «ну держись».

Её вдруг понесло. Она говорила про террасы, где можно пить утренний кофе в халате, не изображая из себя «успешную успешность». Про окна на воду. Про то, что ветер можно не прятать, а сделать частью образа: «место, где выдыхаете». Про старый дом как символ не разрушенного прошлого, а перепридуманного.

И только потом поняла, что Матвей смотрит на неё слишком внимательно.

— Простите. Меня иногда заносит.

— Не извиняйтесь за то, за что вам платят.

— Мне платят за презентации.

— Нет. Вам платят за то, что вы видите человека там, где другие видят сегмент.

Вера не знала, что ответить.

От залива прилетел особенно наглый порыв ветра. Она поёжилась. Матвей снял шарф и, не спрашивая, накинул ей на плечи.

Просто. Без театра. Без «ах, вы замёрзли, бедняжка». Как будто поправил выпавший лист из папки.

Шарф был тёплый и пах им.

Вера замерла.

— Не надо, — сказала она слишком поздно.

— Надо. У вас губы посинели.

— Это мой естественный оттенок после развода.

— Не спорьте с человеком, который вырос у воды.

— Вы всё время командуете?

— Только когда люди мёрзнут и делают вид, что это концепция.

Она хотела вернуть шарф. Правда хотела. Но он грел шею, плечи и какие-то внутренние места, до которых давно никто не дотрагивался даже вниманием.

Из бытовки вышел прораб, махнул Матвею рукой.

— Сергеич! Там по дому опять комиссия мозг ест. И крыша течёт, мать её культурное наследие.

— Идёмте, — сказал Матвей.

Внутри старого пансионата пахло сыростью, пылью, старыми обоями и прошлой жизнью. Половицы скрипели под ногами. На стенах местами сохранилась лепнина. В одном зале стоял рояль без крышки, с проваленными клавишами. Вера провела пальцами по пыльной поверхности.

— Сюда бы свет, — сказала она. — Много тёплого света. И барную стойку там. Не пафосную. Чтобы можно было сидеть с бокалом вина и делать вид, что читаешь книгу, пока смотришь на того, кто нравится.

— Часто так делаете?

Вопрос был тихий. Слишком близко.

Вера обернулась. Матвей стоял в дверном проёме. За его спиной серел залив, и из-за этого глаза казались темнее.

— Пью вино или делаю вид, что читаю?

— Смотрите на того, кто нравится.

У неё пересохло во рту.

— Я давно не практиковалась.

— Жаль.

Он сказал это без улыбки. И именно поэтому у неё под кожей что-то вспыхнуло.

В этот момент сверху раздался треск.

— Осторожно! — крикнул прораб откуда-то из коридора.

Матвей шагнул к ней одновременно с тем, как с потолка посыпалась штукатурка. Он схватил Веру за талию и резко оттянул к себе, в сторону. Кусок лепнины разбился там, где она только что стояла.

Всё произошло за секунду.

А потом время почему-то растянулось.

Она оказалась прижата спиной к его груди. Его рука лежала у неё на животе. Твёрдая, горячая даже через пальто. Второй рукой он держал её за плечо. Вера слышала его дыхание возле уха. Чувствовала, как быстро бьётся собственное сердце — не только от страха.

— Живы? — спросил он.

Голос